Любящее сердце

-Я прошу прощения,-кашлянув, молвил дядя Саша,-но....-он показал рукой в сторону медсестры, которая, казалось, едва удерживала в руках толстую кипу бумаг, и будто пыталась скрыть напряжение своего лица косой чёлкой. Антон сразу понял, что последует дальше за этим появлением. Их вновь разлучат, но в отличии от прошлого раза, он никуда не спешит, и будет ждать её столько, сколько понадобится. Бросив быстрый взгляд на Полину, он увидел, что она тоже не сильно рада появлению нежданных гостей. В который раз за последние минуты, её лицо примерило на себя тысячу выражений. Сначала это было обычное недоумение, как у любого человека, которого неожиданно побеспокоят, потом некая обречённость, мол, некуда мне от этого деться, а затем резко появилась искусственная улыбка, которая пыталась скрыть за собой крик души. Антон, после... ну скажем так, случившегося, успел узнать для себя, что это за крик такой, поэтому надеялся, что эта улыбка, эта последняя защита, последний рубеж перед израненной измученной душой, выстоит и защитит свою хозяйку от жестокости мира. -Я всё поняла.-на удивление спокойно сказала Полина.-Опять эти ужасные процедуры. Никуда мне от них не спрятаться... Она секунду не двигалась, затем резко смахнула одеяла и встала на ноги, с глухим тихим звуком. Впервые, Антон её видел без одеяла, и почему-то от этого у него резко сбилось дыхание, но виду он не подал, ведь по сути, ничего такого не произошло. На ней была какая-то тоненькая кофточка, которая плотно облегала её худенькое тело, длинные чёрные домашние штаны и светло-серые шерстяные носки, и из-за такого комплекта, она казалась какой-то домашней и простой, и веяло от неё теплотой и уютом. Но взгляд Петрова ушёл куда-то в сторону, и весь уют пропал, стоило вновь увидеть её обмотанную кисть. А ведь когда-то она этой рукой держала смычок, и водила им по струнам своей старенькой скрипки, и звуки от этой чудесной игры разлетались по всей школе, а потом и по маленькой комнатке с плакатами зарубежных групп, обволакиивая и убаюкивая Антона, словно мамина колыбельная в далёком детстве. В голове промелькнула мысль-а какой мамой была бы Полина? Антон тут же представил их скромную квартирку, снятую на их первые собственные деньги, квартирку однокомнатную, со столиком в углу, на котором вперемешку были разложены ноты и потрёпанные тетрадки с конспектами, и рядом с ним маленькая колыбелька, в которой спит их малыш, их маленькое дитя... Полина взяла его на руки, поцеловала в макушку и подошла к окну, высматривая кого-то. Сзади неё послышался громкий металлический звук-открывалась входная дверь. На пороге появился высокий худой парень с уложенным на косой пробор волосами-сам Антон. Он был в новеньком пиджаке, по сравнению с которым папина реликвия, в которой он чуть не пошёл в школу в первый день, меркла. Он не шёл никуда дальше, он смотрел на Полину, и в глазах его светилось счастье. Она словно почувствовала его взгляд, и повернулась к нему, и малыш протянул к нему свои маленькие ручки, причмокивая губами. Антон смотрел на неё, и не видел стены, не видел окна с весенним пейзажем, не видел карапуза в смешном комбинезончике, перед ним была мечта, его любимая, родная, прекрасная... Антону это напомнило финальную сцену из "Места встречи изменить нельзя", когда Володя Шарапов также смотрел на Варю с найдёнышем, после поимки Горбатого. А по сути, он ведь и стал новым Шараповым, он ведь тоже был внедрён в банду, точно также подвёл их к гибели, и точно также в последний путь его сопроводил забытый человек, спасший ему жизнь, только это был не толстый солдат-уголовник Левченко, а белокурая девочка Катя с пронзительными зелёными глазами, которая половину жизни проходила под личиной лисы Алисы, в остальное время проверяя Антона на прочность оскорблениями и тычками, и только перед лицом смерти раскрывшая истинное лицо, оставив после себя в мире лишь неумелый рисунок... Палата опустела, и вместе с Полиной из неё ушёл весь свет, она стала какой-то тусклой и унылой, даже с учётом яркого ровного света ламп. Антон, всё ещё с мечтательной улыбкой, вздрогнул, когда на плечо ему легла крупная холодная ладонь. Александр Петрович немного замялся, словно хотел признаться в чём-то ужасном, смешно опустились вниз, к уголкам рта, его тонкие усы, и тут же поднялись вверх, вместе с его словами: -С ней в последнее время часто такое.-сказал он, и заметно погрустел. Исчезли его удаль и всегдашнее лёгкое ехидство, нервно за спиной сцепились руки, сжались тонкие бледные губы. -Вы про...-Антон пытался подобрать подходящее слово,-настроение? -Да, про него. Я слышал, как она... накричала на тебя. Ты не обижаешься на неё? -Нет.-честно ответил Петров.-Я ведь понимаю... Сам бы с ума сошёл, если бы со мной такое приключилось. -Она часто плачет.-глухим голлосом произнёс Александр Петрович.-Почти не спит. А когда засыпает, тебя зовёт... Он вдруг взял Антона за ладонь, и тут же порвался отдёрнуть её, будто испугался своего шага, и то, что сподвигло его, было совершенно недостойным и ужасным, тем, что никогда нельзя делать. Но не отдёрнул, а задержал. Антон не знал, как реагировать на этот жест, вроде как отстраниться было невежливо, но в то же время нельзя ведь вечно так стоять. Пройди ещё три-четыре секунды, и он обязательно нарушил бы молчание, но Морозов его опередил: -Антон, я... Я просто хочу окончательно выяснить для себя, что...-он вновь замялся, глубоко вздохнул, будто собираясь в чём-то признаться.-Нет, не так... Я лучше просто расскажу. Она... переживает, понимаешь? Я, наверное, не должен это говорить, но ситуация уже дошла до той степени, когда можно переступить через условности. Скажу как есть: она боится, что потеряет тебя. Петров в мыслях повторил это предложение: "...она боится, что потеряет тебя." Он не верил тому, что говорил её дядя, просто отказывался верить. В нём смешались счастье и мука, радость и горе, сострадание и любовь, все они разрывали его изнутри и хотели вырваться на волю, разрушить всё, что находится поблизости, и забрать Полину, вытащить её из этого жуткого плена. Почему она боится? Как она может бояться? Антон, хоть и знал, что она тоже любит его, всё же считал. что именно с его стороны любовь более жертвенная, бескорыстная, возвышенная, а самое главное, преданная. Он и мысли не допускал, что оказывается и его могут любить также сильно, тем более Полина, которая всегда Антону казалась хоть и чувственной, но довольно самодостаточной, и что её любовь была несколько спокойнее и приземлённее, но Александр Петрович вогнал Антона в ещё больший ступор, разрушив его прежние домыслы и догадки. -В плане чего?-озвучил Петров свои мысли в трёх словах, желая услышать максимально простой ответ. -Я имею в виду... ну... палец.-выдохнул Морозов и расстегнул воротник кофты.-Я знаю, что ты правильный, честный, но всё же... Если ты... Ну не знаю, решишь...-он протёр лицо ладонями, оставляя на щеках и на лбу красные следы.-Нет, не решишь, а разлюбишь... -Из-за чего?-искренне не понял Антон. Что за бред? Нет ни одной причины, ни одного события, ни одного человека, нет ничего, кто или что могли бы заставить его разлюбить Полю. Она была для него всем, и бросив её, он убил бы себя, и к тому же... У мамы ведь тоже припадки постоянно происходят, но папа же её не разлюбил. А припадки эти были гораздо страшнее отсутствия одного пальца. -Ну из-за пальца.-вновь повторил Александр Петрович.-Вы ведь не в московской гимназии учитесь, а в сельской школе, а там на подобные недостатки остро реагируют. И все нападки в её сторону, могут перепасть на тебя. Ты же знаешь, дети жестоки. -Не понаслышке знаю.-сказал Петров, вспомнив жирную морду Семёна, звериный оскал Ромы и шепелявый говор Бяши в тёмном страшном лесу. Двоих из них уже не было, последний, Бяша, продолжал дело своих предшественников, при этом не трогая Антона-видимо, действовала слава "героя". Но было предчувствие, что долго так продолжаться не будет, и наступит день, когда вдруг возникнет некая ситуация, после которой Бяша наконец вспомнит о своём давнем враге. И почему-то вместе с Бяшей, Антон представил себе Полинин плач. Он слышал его однажды, в своём кошмаре, и это было поистине ужасающее зрелище. Её плач был похож на вой сирены, причём очень громкой, и крик её эхом распространялся по пустым школьным коридорам. -Врёт он всё про Москву.-деловито говорила Катя, утешающе гладя Полину по голове.-А Ромочка... -Нет! Антон, нет!!! Как ты мог?!-кричала Полина, билась на полу, стучала руками и ногами, мотала головой из стороны в сторону... Петров серьёзно ответил: -И пусть. Я буду страдать вместе с ней, если понадобится. Меня это не пугает. Я уже страдал от детей и в прошлой школе, и в этой горя немного хлебнул, так что... Не привыкать. -Антон, послушай,-вновь как мантру начал повторять сомневающийся Морозов,-я пойму твой отказ. У тебя ведь в классе полно девочек: здоровых, красивых, а главное, не надломленных, а здесь...-он красноречиво повёл рукой,-ну ты сам уже испытал. -Во-первых, я уже и забыл про её истерику, а во-вторых, да, я справлюсь. Я буду с ней до конца.-Петров проглядел Александру Петровичу прямо в глаза и поразился их ледяному окрасу.-Я люблю её. Мы друг друга любим. Это главное. -Я рад, что мы поняли друг друга.-улыбнулся Морозов и словно оправившись от нервного состояния и вернув себе прежнее расположение духа, одним движением руки поправил слетевшую на лоб чёлку. Но тут же на его лицо словно легла огромная серая туча, и смахнула первые признаки радости. -Кстати, хотел спросить,-Петров решил задать вопрос, давно интересующий его, не заметив смену настроения Александра Петровича,-если Полинин дедушка-ваш отец, и зовут его Харитон, то почему вы "Петрович", а не "Харитонович"? Извините, если вдруг что-то личное, просто... -Да не, нормально.-Александр Петрович нервно усмехнулся и отмахнулся, и было видно, что он только рад смене разговора.-Скажу так: изначально я был "Харитонович", но потом случились... скажем так, семейные неурядицы, и моя мама, то бишь бабушка, переехала со мной из посёлка в Воронеж, вместе с... назовём его носителем имени "Пётр". Этот Пётр для матери был всем миром, меня он недолюбливал, но несмотря на это, именно благодаря нему, я поступил в институт мечты, и поэтому в качестве признательности, в восемнадцать лет поменял себе отчество. Потом, уже в сознательном возрасте, хотел сменить обратно на "Харитоновича", но отец был резко против, мол, привык уже так ходить, ну и ходи. Его это не особо волновало. Антону вдруг стало стыдно оттого, что взрослый человек, пусть и по своей воле, сейчас выложил перед ним свою семейную историю, будто она не была секретом, и все её знали, но это было не так, и наверняка она была утаена, и Антон, наверное, был единственным посторонним человеком, узнавшим её. -Когда я узнал,-Морозов медленно вернулся к прежней теме разговора,-что с Полиной случилась такая беда... я сперва и не поверил, что так оно и останется. Да и можно ли себе представить, что девочка, такая же, как все, радуется жизни, бегает, играет на скрипке, дружит, любит... И вдруг всему этому конец. И потом, мы все с каким-то благоволением относимся к докторам, ведь, то и дело в газетах и по телевизору рассказывают об очередном успехе мировой или отечественной медицины-зашивают раны на сердце, пересаживают почки, стало быть... Я не мог тогда сомневаться в том, что они сумеют сделать самую простую вещь на свете: помочь ребёнку, который родился здоровым, и всегда им был, быстро окрепнуть, приделать этот чёртов палец на место... Вот почему я вначале не испугался, я просто не верил, что ей нельзя будет помочь... Случись это со мной-что ж, ничего страшного, я ведь инженер-обычная травма на производстве, я даже и лечиться бы не стал. Жил бы и жил. Но как судьба могла так беспощадно промахнуться, покарать невинную душу, которая только-только узнала, что такое любовь... Здесь сразу же развели руками. Максимум, что они могли предложить-это просто обработать культю, чтобы она была более-менее презентабельного вида. Если бы они сказали, что можно пожертвовать своим пальцем-я бы не стал сомневаться, первым положил бы руку под нож! Но так нельзя... И она вынуждена мучиться. И ты мучишься вместе с ней, я вижу. Каждый день, каждый час, она звала меня к себе, и спрашивала: "Он точно не разлюбит меня? Дядя Саша, я боюсь, он правда будет со мной?" Два раза я был у вас в гостях, и после всех этих двух раз, она выпытывала у меня каждую твою фразу, пыталась узнать, как ты говорил о ней, нет ли у тебя ничего плохого... Час, целый час я сидел у её кровати и помогал ей писать письмо для тебя. И как же она плакала от счастья и одновременно смеялась, когда получила твой ответ... А рисунок? Она ни на секунду не расстаётся с ним! Ночью, он у её груди, она прижимает его, как игрушку, на процедуры она идёт только с ним, бережно складывая в карман, и никому, никому она не позволяет даже дотрагиваться до него, кроме меня! Только в первые дни, её любовь разбавляла скорбь по дедушке, а о хулигане этом, она вообще не вспоминала! А потом... Всё, что я говорил. Но недавно, в связи с известностью ситуации, сюда приехал врач из Москвы, Валерий Митин. Ты не слышал о нём? -Да нет...-Антон действительно никогда не слышал об этом человеке. -Ну да, откуда тебе его знать, ты ведь здоровый человек, а он никогда не кричит о себе... Молодой гениальный хирург института имени Вишневского, почти мой ровесник. Я был потрясён, когда узнал, что именно он заинтересовался нашей проблемой. Посуди сам: руководство спецбригадой в Спитаке после землетрясения 88-го года, благодарность министра здравоохранения СССР Чазова, обучение у Ензина и Кирияка, сотрудничество с самим Рошалём! Ни одна из этих фамилий не была знакома Петрову, в чём он тут же признался. -Митин-необыкновенный человек, прежде всего, необыкновенный врач. За те четыре встречи, что у меня с ним были, он дал мне понять, что не всё так печально. Конечно, речь не шла о полном исцелении, он что-то рассказывал о революционном опыте американской хирургии, о возможностях сплочённой работы врачей, но всё упирается в одно-я не смогу повести её в Москву сам. Всё зависит от самого Митина-если он сможет убедить своё начальство пойти нам навстречу, то...-Морозов грустно улыбнулся,-всё будет хорошо. Понимаешь, он не ищет простые случаи, с которыми справится любой врач из поликлиники, его интересуют только тяжёлые случаи, перед которыми все остальные встают в тупик. Я, конечно, не могу утверждать, что он лучший в мире доктор, но в одном совершенно убеждён: как человек, он лучше всех. Мне кажется, он никогда не думает о себе, а всегда только о других, о тех, кто страдает... Александр Петрович разволновался, глаза его, недавно усталые, ярко заблестели. -Он словно чувствует себя виноватым перед теми, кого не смог вылечить, и поэтому, однажды,-клянусь, это правда-он сам мне рассказывал,-он женился на женщине, которой не смог излечить повреждённый глаз. Ты только представь себе: молодой человек, красивый, женился на слепой, которая на семь лет старше его, к тому же ещё и истеричка... Она камнем висит у него на шее и не испытывает никакой благодарности... Видишь, какой это человек? Я счастлив, что познакомился с ним, с человеком, который заботится о Полине так же, как я сам... Если ей кто-нибудь способен помочь, так только он. Морозов рухнул на стоящий поблизости стульчик, и некоторое время сидел без движения, сложив ладони так, будто он молился. Потом резким движением встал, вновь оказавшись напротив Петрова. -А теперь послушай, Антон. Я хочу тебя кое о чём попросить. Я уже говорил о том, какой отзывчивый человек этот доктор Митин... Но, видишь ли... мне тревожно именно потому, что он такой хороший. Я боюсь, что щадя мои чувства, как родного человека, он не рассказывает мне всей правды. Он всё время обнадёживает меня, говорит, что Поле станет лучше, но как только я бью в упор, отказывается говорить что-то конкретное. Но я должен быть уверен... увижу ли я её здоровой, когда-нибудь? Не останется ли она на всю жизнь несчастной калекой? Завтра, он придёт к нам снова-он на короткое время отлучается в Москву, и возвращается сюда, раз в два дня. И я подумал: если бы кто-то совершенно посторонний спросил его, как, собственно, обстоит дело с её травмой, спросил бы так, как интересуются о здоровье хорошего знакомого... Я почему-то убеждён, что тебе он не солжёт. Ведь тебя ему незачем щадить, он спокойно скажет правду... от меня он вынужден её таить... Ты не откажешь мне? Ты сделаешь это для меня?