Любящее сердце

Антон ждал какого угодно вопроса, но только не этого, и, чтобы выиграть время, и пытаясь справиться с сильным удивлением, смущённо пробормотал: -Ты... ты серьёзно?.. Причём... причём здесь честное слово?.. -Нужно! Отвечай же! Антон был припёрт к стене. Неужели она... неужели всё... Что, думал он, что должно было произойти с ней за несколько секунд, из-за чего всё их общение, их хрупкие, едва сложившиеся тёплые отношения дошли "до ручки"? Эти резкие перепады настроения, говоря простым языком, истерики, были частыми явлениями, и Антон понемногу к ним привыкал, но когда Полина так нагло и больно, и в то же время обыкновенно поинтересовалась, зачем он к ней ходит, ему стало настолько плохо и тошно, что не осталось сил даже на крик, а вместо него появилась какая-то маленькая щемящая боль и сильная усталость, и отвращение к такому поведению, бесстыдному и наглому, а главное, беспощадному. -Ты можешь свои слова запоминать?-устало спросил Антон.-Что ты мне вчера говорила? А до этого? Почему я к тебе прихожу? А что мне ещё делать? Она встрепенулась, хотела что-то возразить, но Антон не дал ей этого сделать и заговорил громче: -Нет, ты скажи, что мне делать? Ты же видишь, что я тебе ничего не высказываю, всё прощаю, прихожу к тебе, слушаю либо тебя, либо его,-он кивнул за дверь, где, по идее, должен был сидеть Александр Петрович,-потом маюсь без тебя дни-недели, живу тобой, скучаю, так сложи два и два! Зачем же я так делаю, интересно? Может, чтобы показывать, что ты мне не безразлична? Что все наши...-он запнулся, потому что не знал, как в такой обстановке назвать их чувства,-"договорённости" в силе? Нет, я же это делаю просто так, от слишком пустой головы! Господи, ты как маленький ребёнок-всё время надо что-то повторять по сто раз! Ты хочешь чтобы я не приходил? Хорошо, я не буду, без проблем! Мне так даже лучше! Но мне одновременно и хуже от этого будет! Как я буду без тебя, ты подумала? И как ты будешь без меня? Неужели тебе непонятны такие простые вещи? Полинина реакция была совершенно неожиданной. Взгляд голубых глаз застыл, будто её зрачки онемели от слов Антона. Её пальцы, напротив, беспокойно зашевелились, ощупывая ручки кровати, и барабаня по железу, всё сильнее и сильнее. Рот искривился в лёгкой гримасе, и она отрывисто бросила: -Понятно!.. Теперь ты сказал правду. Значит, ты приходишь ко мне из жалости? Пожалеть меня, такую бедную и беззащитную? Нет! Я говорю, нет! Я не нуждаюсь в подобной помощи! Уж как-нибудь справлюсь с собой сама, без всех этих...-она издевательски завернула повреждённой рукой какую-то загогулину,-экивоков! А уж если станет невмоготу...-Полина неожиданно повернула руку кверху ладонью и показала Петрову.-Вот! Видишь шрам? Однажды я уже пробовала. Всё вышло страшно глупо, меня успели спасти и перевязать. Это было в один из тех дней, когда ты не был здесь, будто по случайности... Но в следующий раз я сделаю это лучше, будьте спокойны! Не думайте, что я совершенно беспомощна без вас!-она кричала в воздух, будто обращалась сразу ко всем, хотя смотрела своими пронзительными глазами только на Антона.-Одно движение, один рывок-и я навсегда избавлюсь от всего вашего проклятого сожаления, тогда всем будет хорошо... Не на шутку встревоженный, Антон забыл о её недавних словах и быстро схватил её за руку. Но его прикосновение словно обожгло её, Полина вздрогнула и закричала: -Прочь! Не трогай меня! Прочь!.. Всё окончилось тем, что она просто не удержалась на кровати и как-то смешно упала на пол, и Антон еле успел хоть немного удержать её. Внизу они оказались вместе. Снова и снова Полина пыталась встать на ноги, но почему-то каждый раз падала, и когда Антон приближался к ней, чтобы помочь, съёживалась и кричала в бессильном гневе: -Не трогай меня!.. Уходи прочь!.. Антон не мог сказать, как долго он простоял за дверью палаты, ошеломлённый таким взрывом чувств, совершенно ему непонятным. Какую же глупость он сказал? Чем вызвал этот гнев? Но вот за его спиной раздался знакомый голос: -Прости, Антон,-начал сбивчиво говорить Александр Петрович, мерно покачивая головой,-но... такое происходит не впервые. Он сел на скамейку и упорно смотрел куда-то в стену, и Петров понял, что ему просто стыдно смотреть на него, и он, глядя на его небрежно зачёсанные волосы, не мог отделаться от мысли, что ему сейчас приходится гораздо хуже... Она позвонила Антону вечером. Он приехал к ней один, без сопровождения отца, и надеялся, что домой вернётся без происшествий. Она сидела на кровати. Среди подушек мерцало узкое лицо, обрамлённое тёмными волосами. Из-под однотонного некрасивого одеяла выглядывала тонкая детская шея. Она робко произнесла: -Я совершенно не осознавала, что делала... Но ты ведь забудешь всё это... Ты больше не сердишься на меня? Он, слыша эти слова уже в который раз, снисходительно улыбнулся и утешил её: -Нет, что ты... Во всём виноват я, мне не следовало так сильно заставлять тебя волноваться... -Значит, ты на меня не обиделся? -Нисколько. -И опять придёшь... как приходил всегда? -Непременно. Но только при одном условии. Она с беспокойством взглянула на него. -При каком? -Что не будет этих резких всплесков недоверия.-усмехнулся он.-Если бы ты знала, как ты преображаешься, когда у тебя легко на сердце, сколько радости доставляешь всем нам! Я всегда тебя вспоминаю именно доброй! -Поскорей бы кончился этот ужас... Когда Митин объявил о грядущей поездке в Германию, мне показалось, что он будто разыгрывал комедию. Он был какой-то нерешительный, неискренний, совсем не сердечный, лишённый своей привычной откровенности... У меня было чувство, что ему было от чего-то стыдно передо мной... Конечно, я страшно обрадовалась этому известию, и всё же, где-то в глубине души, я испытывала непонятный мне страх... Нет, я не могу, я больше не могу выносить этого вечного ожидания! В возбуждении она приподнялась ещё выше, её руки дрожали. Антон быстро наклонился к ней. -Нет-нет, не надо тебе так волноваться... Ты же обещала мне только что... -Да! Незачем понапрасну изводить себя и других. Чем другие виноваты? Ладно... Я ведь благодарна тебе за то, что ты простил мне мою глупую раздражительность, за то, что всё ещё любишь меня, как и я тебя... Но ты любишь меня так трогательно, так трогательно... Она будто случайно приспустила край одеяла, и я увидел, что на ней был только лёгкий халатик,-я даже не знал, как он называется,-белый и тонкий, и он сразу сделал её тёплой и домашней, а в тусклом свете лампы ещё и придал ощущение ангельского одеяния. "Скорее, скорее!"-думал он, дотрагиваясь губами до её лба, на миг ощутив смутный аромат волос. Тут взметнулись её руки и крепко обхватили его голову. Страстным, порывистым движением она прильнула к нему и поцеловала иступлённо, отчаянно, и ей всё было мало, мало! Она вцепилась в него ещё крепче, и он, не выдержав этой страшной хмельной силы, поддался ей, и всё перед ними смешалось, всё исчезло... С какой-то бессильной яростью, самозабвенно, она покрывала поцелуями его щёки, губы, глаза лоб, его руки блуждали по её спине и макушке, её руки сцепились на нём, она бессвязно лепетала, или даже стонала: "Глупый, Антоша, глупый... Какой ты глупый!" и ещё горячее, и ещё... Наконец, она упала на кровать, и её глаза загорелись каким-то неживым блеском. -А теперь уходи, милый, уходи!