Ищи меня в его глазах

И в отчаянии бывают свои минуты покоя. Брэм Стокер, «Дракула»

      Как же я… хорошо умер. Смешно? Да, звучит ужасно глупо, но красиво ведь вышло. Всё это самопожертвование, воинская честь, заслонить ближнего… Для меня Фалько и правда был как брат, хороший мальчонка, но только ли дело в младшем Грайсе? Наверное, во мне всегда это было: идиотское тщеславие, не знающее границ честолюбие, стремление к победе ради победы. Страшно было умирать, однако до дрожи было сгинуть просто так. Ведь столько было сделано… и к чему? Ах, чувствую облегчение от осознания своей везучести. Мог же и не встать, сил еле хватило, чтобы из титаньей туши вылезти. Да и ещё успел напоследок Брауна подколоть. Славную речь толкнул, коротко и ясно. Последнее слово осталось за мной.       Жутко стало в тот момент, когда зубы титана оказались прям перед лицом. И всё будто замедлилось, в ушах зазвенело. Слёзы жгли оголённое мясо. И тут я вспомнил Марселя. Как обычно, не ново. Частенько я грешил внутренними беседами с павшим братом. Вдруг меня разобрала гордость. Умру как брат, так же достойно, чисто, правильно. Не понятно, конечно, ради чего, только я военный человек, моё дело маленькое и вполне определённое, нечего рассуждать.       Говорят, что перед смертью пролетает вся жизнь перед глазами. Враньё. Когда вот-вот — и конец, то всё поглощает вакуум, цвета становятся резче, запах собственной крови просто невыносим, хотя раньше так часто ею истекал и буквально вырывал её потоками у других. А если ещё пробила сентиментальная нотка, и не вышло уйти хладнокровно, то подавно даже бегущая на тебя смерть хреново видна. Только, как и сказал, в оставшуюся секунду — ряд огромных зубов, никак не серебряная коса старухи в чёрном.       Прости, Пик, но я не думал о тебе. Жаль, что мы не в бульварном романе. Так бы последняя мысль была о тебе, да ещё вся пестрящая помпезными эпитетами. Но я думаю о тебе сейчас, много думаю, наблюдая за тобой. Ты умница, столько в тебе сил. Я горд. Я вижу, как ты устала, как тебе страшно от серой неопределённости, как ты держишься, чтобы духом не пасть. Но это, будем честны, не в твоём характере сдаваться, даже не надейся. Ты всегда мне казалась похожей на море: такая размеренная, спокойная, но та мощь, что таится в тебе, способна на многое. Если бы не ты… я, уж будь уверена, помер бы намного раньше.       И если продолжать мысль о бульварных романах, знаешь, о чём бы я подумал? О дне, когда напали на Либерио. Не о том, как нас отымел Йегер и кучка мудаков с острова. Я бы вспомнил утро, наше последнее спокойное утро, ещё полное надежд, некой гармонии, неги. Было рано, студёно по-утреннему. Я тогда ещё проснулся раньше тебя, но вставать совсем не хотелось. Слишком уж ты была тёплая, мягкая. Помню, как обнял тебя покрепче, а ты забормотала во сне. Всё казалось таким мирным, простым. Затихли наконец залпы пушек и грохот гранат, не хрустела больше сухая земля крепости Слава под ногами, люди не кричали. Тишина, и только слышно было, как на улице потихоньку строят палатки к ярмарке, твоё сонное дыхание и как аккуратно, словно боясь помешать, свежо поют птицы у окна. Но сон у тебя чуткий, солдатский, я знал, что ты не спишь. Что-то и ты ощутила в тот момент, так ведь? Будто мы одновременно поняли, что такого сладкого утра больше не будет. Когда ты повернулась ко мне и от всего сердца поцеловала в висок, всё ещё нежась в моих руках, ты ведь прощалась. Ты прощалась, когда медленно стягивала свою ночнушку, когда жалась ко мне, когда шептала, медленно, томно, что было у тебя на сердце. Ты ещё не совсем восстановилась, поэтому быстро уставала, а я и не налегал, старался быть как никогда нежен с тобой. Надеюсь, вышло, а что ты знаешь меня. У тебя всегда такой взгляд, будто к своим двадцати с небольшим ты познала все тайны нашего мира, всё почувствовала, всё поняла. И конечно же напоследок печально вздохнула, как ты обычно делала. Но тогда в твоих глазах плескалась такая невыразимая грусть, что у меня всё внутри перевернулось. Ты сказала, что тебе нездоровится, ноги болят. Только не в этом было дело. Я помог тебе одеться. Ты ещё потрепала меня по голове, когда я зашнуровывал твои сапоги. Пик, как же было хорошо.       Ты заметно повеселела, когда мы выбрались на ярмарку. Разномастная толпа, пёстрые запахи, улыбки, младшенькие наши товарищи — всё тебя взбодрило, придало сил. Ты порозовела, наконец-то хорошо поела. Помню, как ты ещё не очень уверенно шагала, и тогда я поддерживал тебя за локоть, спину, хотел, чтобы ты чувствовала меня рядом, а я хотел чувствовать тебя. Иногда мы отставали от других, чтобы посидеть на скамейке и дать тебе отдохнуть. А ты, довольная такая, опять вздыхала, клала голову мне на плечо, сжимала мою ладонь. И вроде бы наслаждайся моментом, люби, смейся, болтай, подтрунивай над друзьями. Ан нет. Внутри терзало, тяготило предчувствие чего-то страшного. Я не знал, как унять это чувство, не знал, как помочь тебе. Мы видели вдалеке бурю, но стихию не остановишь. И всё, что нам оставалось, — загнать это поганое поглубже и посильнее ухватиться друг за друга.       Следующий месяц был занятой, сумбурный. Мы виделись лишь на службе, тренировках и учениях. Говорили строго по делу. Во всех нас было напряжение, нервозность, злость… Рвать и метать, о какой нежности речь? Снова война, и впереди нас ждал самый серьёзный, ответственный, грозный бой. Перед высадкой на остров, я обхватил руками твоё лицо и очень крепко, глубоко поцеловал. Ты ответила, но, оторвавшись, засмеялась и сказала: «Мы словно в мелодраме о войне, Покко». А я, дурак, ещё разозлился на тебя. Но хорошо, что тогда поцеловал, больше случая и не представилось.       Когда сукин сын Йегер отрабатывал удары в затылок моего титана, я, кажется, оглох, правда потерял слух. Ощущал лишь, как лицо плавится, как липко разрывается плоть титана. А может, и моя. Но когда я увидел воспоминания Марселя, это внезапное, яркое, такое близкое видение, я стал сильнее, чем когда-либо. Ну, если смотреть на моё тогдашнее состояние, то это было чудом, что я мог ещё дышать. И когда я оторвал от себя мясо гиганта, а туша его осталась испаряться где-то позади, я услышал чёткие громкие выстрелы, яростные звуки, неистовее всей горящей вокруг какофонии. Я сразу понял, что это моя Пик, моя боевая женщина, сражается, разносит врагов вдребезги, вся такая воинственная, отчаянная, смелая. Я снова был горд тобой. И это добавило мне мужественности. Потом всё затуманилось, шёл благодаря какому-то дикому, не сдающемуся рефлексу. Знал, что должен сделать, чувствовал, как следует уйти, что необходимо оставить после себя. Чёрт, оставить тринадцать лет мальчику, которому бы ещё под стол ходить да мамкино молоко с губ вытирать. Ну что это я… это же наши маленькие побратимы, такие же несмышлёные упрямые воины, какими и мы когда-то были. Какие ещё оставались в наших душах.       Ты увидишь меня в глазах этого маленького мальчика, который стал мужчиной слишком рано. Я буду жить в нём, как и Марсель, как и та несчастная девушка Имир. Знаешь, её воспоминания порой будили меня по ночам. И каждый раз одно и то же: светловолосая девчушка, маленькая, хорошенькая, лучистая, почти что ангельски воздушная. Надеюсь, что бедный Фалько не будет с криком подрываться среди ночи, завидев мою рожу.       Моя судьба была такой, и тут уж ничего не поделаешь. В ней было много ошибок, ненависти, злобы, зависти. Но в ней была и ты, мои товарищи, моя семьи, идеалы, цели. Вполне себе неплохой баланс. Жаль, что так мало времени мне было отведено, хоть мы, воины, долго не живём априори.       В общем, Пик, держись там. Я буду за тобой приглядывать. Не спеши ко мне, встретиться всегда успеем. Сделай, что сможешь, борись до конца. А я уж, так и быть, подожду.