Морковки

Первым делом подполковник отпустил провинившихся дежурных. Вставить им немногословный, но от этого не менее жгучий пистон Гурен уже успел, так что один из парней был красным, как рак, а второй белым. Оба посмотрели на Казуо как на особо зловредного таракана, обнаруженного в деньрожденьском пироге. Но умелись из кабинета быстрее ветра. — Я жду объяснений, курсант. — Боюсь, у меня нет объяснений, которые вы сочтете достаточными, сэр, — Казуо по привычке упер взгляд в стену над левым плечом Гурена. — Ах вот как, — подполковник обошел стол и оперся кулаками о его поверхность. — Тогда они есть у меня. И я их тебе озвучу. Из-за собственной глупости и желания доказать крутизну ты не только едва сам не погиб, но и подставил других. — Видимо, все именно так, — глаза Казуо зло сощурились. — Если мы это выяснили, то можем прекратить тянуть время. — Нет уж, — не менее зло ответил Гурен. — Ты зря думаешь отделаться так просто. Я. Хочу. Услышать. Четкий ответ. За каким хреном ты это сделал. Казуо молчал, упрямо поджав губы. Ну и что он мог сказать? Что поперся, потому что продал Вельту за сигареты душу? Что боялся отказаться, зная, что в таком случае Вельт пойдет проверять на прочность Сатоши, за которым изначально и явился? Что вся эта идиотская ситуация — один большой ком идиотских совпадений? — Молчать долго не получится, — уже спокойнее сказал Гурен. — И не потому, почему ты подумал. Просто это глупо и ты это сам понимаешь. Как понимаешь и то, что дал оружие против себя в руки того, кто им воспользовался. А потом и вовсе, — Гурен многозначительно замолчал. — Не понимаю о чем вы, — Казуо очень старался держать лицо, но руки пришлось сжать в кулаки. — Врешь, — покачал головой подполковник. — Зачем? Ну мне ты можешь врать, да. Но себе-то нет. — Ну вот чего вы от меня хотите?! — Казуо сам не понял, как это произошло, но тихий голос сам собой превратился почти что в крик. — Собрались наказывать — наказывайте, мне нечего вам сказать! — Есть, — чем больше злился Казуо, тем спокойнее говорил Гурен. — Еще как есть. Я хочу от тебя правду. — Какую правду вы хотите знать? — Казуо постарался снова собраться, но выходило паршиво. — У меня не было сигарет и я продал за них задницу Вельту. Вчера он потребовал долг. Но вы и так это знаете, в протоколе вчерашнего допроса это есть. — Я тебя не об этом спрашиваю. — А о чем тогда? Выражайтесь четче, сэр, — Казуо ядовито улыбнулся. — Меня интересует, какого черта ты всеми силами пытаешься нагадить сам себе как можно сильнее, — не менее ядовито, но по-прежнему спокойно пояснил подполковник. — О чем вы? — Казуо вздернул бровь и невольно скрестил руки на груди. — Я ничего такого не делаю. — О, то есть это не ты сначала подставляешься вместо других, а потом не хочешь никому объяснять, что ты не верблюд? — Вместо кого это я подставляюсь? — слегка опешил Казуо, лихорадочно пытаясь понять, что и где услышал Гурен. Гурен ответил только чуть приподнятой бровью — мол, ну не надо, ну это совсем по-детски, ну из-за кого же еще? Понимая, что пояснений не будет, Казуо отвел взгляд и вновь упрямо умолк. — Если ты не хочешь говорить со мной, я могу позвать сюда Юджи и Сатоши, — пожал плечами подполковник. — Я уже сказал Юджи все, что мог, — как можно спокойнее сказал Казуо, чувствуя, как горло предательски сжимается, а переносицу ломит от пока что глубоко скрытых, но жаждущих пролиться слез. Он не хотел думать и говорить о Сатоши, он просто хотел, чтобы этот разговор как можно быстрее закончился. — То есть, ему ты рассказал правду о том, почему сигнальные ракеты сгорели в костре? — Гурен был быстр и безжалостен, как хищник в прыжке, он даже подался вперед, впиваясь в курсанта взглядом. — А ракеты-то тут причем?! — Казуо упорно буравил взглядом стену. — Сгорели и сгорели. — Казуо, не строй из себя дурака, не поверю, — рыкнул Гурен. — Включай мозги! — И чем же вас не устроило то, что было написано в протоколе? — Казуо говорил грубо, но во взгляде промелькнула искра. Неужто Гурен и правда не поверил, что он сжег сигналки просто так? — Ах чем… то есть, меня все должно было устроить? — Гурен прищурился. — Хм-хм… хорошо. Тогда эта партия ракет останется на складе и когда я буду отправлять курсантов в рейды к вампирам, они возьмут с собой именно этот запас. И группа, к которой я прикомандирую Сатоши и Юджи, тоже. Думаю, если что, они успеют подать сигнал и мы вовремя придем на помощь. Никто не погибнет. Казуо от удивления даже рот приоткрыл. — Так вы в курсе, что патроны отсырели? А затем, сообразив, хмыкнул. — Ну, допустим, ракеты наебнулись. То ли эти дебилы их искупали где-то, то ли что, потому что выданные нашему отряду отлично работали. — Казуо, солнце мое трепетное, — если подполковник таким тоном разговаривал с кем-то из штабных, те в панике старались смыться как можно дальше, предварительно бросив на съедение доведенному до состояния крайней ярости Гурену кого-нибудь самого невезучего. — Если с вашими ракетами было все в порядке, как ты говориш-ш-ш… то у меня НЕТ ОСНОВАНИЙ выебать штаб на предмет проверки остальной партии! Вздернув подбородок, Казуо слегка отвернулся, глядя теперь в верхний угол комнаты. По правде, ему и в голову не пришло, что курсантам для учебного занятия дадут нормальные ракеты и не сильно удивился. В его понимании, всем и так было ясно, что половина из них не работает. С другой стороны, если бы это были нормальные ракеты и нормальное задание — он ведь сказал бы, правда? Просто не пришло в голову, что банальный принцип «сообщать о неисправном снаряжении» касается в том числе учебного, заведомо херового. — Простите, сэр. Мне следовало сообщить. — О как, — Гурен смотрел на него не отрываясь, буквально давил взглядом. — Скажи мне, почему ты раз за разом так пытаешься подставить одного человека? — Так исторически сложилось, — буркнул Казуо. — И за что же ты его так ненавидишь, исторически? — Гурен уже успокаивался, но на самом деле это было еще хуже, чем когда он кипел от злости. — Заслужил, — пожал плечами Казуо. Несмотря на абсурдность вопросов, здесь он отмалчиваться смысла не видел. — Чем, позволь спросить? — Гурен и не думал оставлять эту тему. — А вы как думаете? — вопросом на вопрос ответил парень. — Если только дуростью, — пожал плечами Гурен. — Когда человек раз за разом с риском для близких и боевых товарищей упорно гадит сам себе, умным я его назвать затрудняюсь. А в остальном — отличный пацан, не знаю, что тебе в нем не нравится. — Вы с ним мало знакомы, — Казуо слегка улыбнулся, хотя веселья в этой улыбке и не было. — О, тут ты ошибаешься, — Гурен обошел стол и сел на столешницу прямо перед Казуо, сложив руки на груди. — Очень хорошо знаю. Могу даже тебе о нем рассказать. — Не стоит, давайте уже перейдем к тому, зачем меня вызвали и я наконец пойду, — Казуо прикинул, сколько ему прилетит за его выходку, сделал пометку, что, возможно, он погорячился с «пойду», но озвучивать это заключение не стал. — А я этим делом и занимаюсь, — Гурен снова улыбнулся так, что половина штаба и весь отряд Демонов при виде этой улыбки обычно залегал в траншеи с криком «пиздец, ща ебнет». — Или ты думал, что порка — это наказание? Нет, это всего лишь закрепление. А вот что она будет закреплять — ты сейчас узнаешь. Хмыкнув, Казуо убрал руки за спину, чтобы подавить желание боязливо обхватить себя за плечи. Тон Гурена ему не нравился, он вызывал непреодолимое желание поскорее выйти, желательно в окно. Гурен почесал нос и еще раз осмотрел свою жертву с ног до головы. — Итак, начнем. Я думаю, твоя страсть к саморазрушению примерно того же свойства, как клаустрофобия. На первый взгляд не так травматична, но только на первый. А поскольку с ней ты бороться не пытаешься, я делаю вывод, что это из-за того, что ты недостаточно взрослый для таких сложных задач. Проще говоря, в этом вопросе ведешь себя как маленький ребенок, который сует пальцы в розетку именно потому, что нельзя. Значит, лечить эту болячку надо соответственными методами. Штаны можешь снять. Чувствуя, как краска предательски заливает лицо, Казуо не слишком торопливо выполнил приказ. Делать вид, что тебя нисколько не смущает происходящее не так-то просто, когда на щеках вовсю расцветают алые пятна, но он очень пытался. Гурен дождался, пока Казуо сложит лишнюю одежду на стул и кивнул. — Отлично. Так вот… раз ты маленький ребенок, который пакостит не потому, что он плохой и злой, а потому, что лобная доля мозга еще недостаточно развита, я буду обращаться с тобой именно как с маленьким ребенком. Помогать, объяснять, заботиться и следить, чтобы ты сам себе и окружающим не навредил по малолетству. Для начала иди и садись сюда, — он придвинул к столу еще один стул, похлопал по мягкому сиденью и выложил из ящика на столешницу карандаш и лист разлинованной бумаги. Чувствуя себя крайне по-идиотски, Казуо сел на стул, удивленно глядя на бумагу и старательно пытаясь пропустить мимо ушей все, что говорит подполковник. Маленький ребенок, блять. Приехали. — Ну, допустим. И? — Бери карандаш, пиши. «Когда Вельт взял меня на слабо, я прокрутил в голове варианты и решил, что достаточно дурак, чтобы отдуваться за всех», — Гурен диктовал не торопясь, четко и медленно проговаривая каждое слово. — «Юджи не мог пойти вместо меня. Сатоши был на собрании. Но должен был быть с нами. Значит, Вельт пришел…» Не зная, как реагировать на происходящее, Казуо принялся машинально записывать то, что говорит Гурен, одной из немногочисленных извилин размышляя, что будет, если скомкать дурацкую бумажку, швырнуть ее в подполковника и вторично дать деру. Другая извилина, та, что очевидно поизвилистее, подсказывала, что план, мягко сказать, говно. Так что оставалось только корябать бумагу хорошо заточенным карандашом и пялиться на собственные кривые строки, чтобы даже краем глаза не смотреть на Гурена. — Значит, Вельт пришел не просто так, а, скорее всего, чтобы доебаться до Сатоши, — машинально продолжил мысль Гурен и спохватился. — Это не пиши! В смысле, не пиши матом, маленьким детям нельзя. — Идите вы… знаете куда! — бросив карандаш, Казуо зло взглянул на подполковника. — Зачем все это? — Затем, чтобы ты сам для себя четко проговорил все свои мотивы и подумал не жо… не мягким местом, а головой, — спокойно пояснил подполковник. — Пиши дальше. «Когда я понял, что мы заблудились, я пытался подать сигнал бедствия и обнаружил, что сигнальные ракеты пришли в негодность». — Я не настолько тупой, чтобы не воспринимать это устно! — возмутился Казуо, нехотя вновь берясь за карандаш, но не спеша писать. И все еще размышляя, не швырнуть ли карандашом в Гурена. Нашел маленького ребенка, сволочь! — Устно оно у тебя в одно ухо влетает, а из другого вылетает со свистом, — пожал плечами Гурен. — Пиши дальше: «Я был очень зол на Вельта. Я понимал, что сам подставился, выдав ему свою слабость. И от этого злился еще больше, на Вельта и главное на себя. Мне нужно было найти куда направить эту злость и очень не хотелось хоть в чем-то помогать Вельту, особенно когда он начал обвинять меня в том, что ракеты пропали. Я так злился, что эта злость заклинила мне последнюю извилину. Именно поэтому я сказал, что сжег ракеты из вредности и умолчал о том, что они были испорчены». — Не так все было! — даже и не подумав писать, Казуо все же смял лист, правда слегка и непроизвольно, потому что пальцы придерживающей его левой руки сами собой сжались в кулак. — А как? — Я не… — Казуо осекся, пытаясь сформулировать так, чтобы мотивы не выглядели действительно детскими. — Я не злился. Вернее, злился, но дело было не в этом. Я патроны в костер бросил вообще без задней мысли, просто разбудить пацанов хотел. А потом… Знаете, я может и ответил бы, зачем, да только не особо-то спрашивали, а если и спрашивали, то только уже сделав выводы. А потом просто уже поздно было оправдываться. — Понятно, — кивнул Гурен, и его рука на секунду опустилась на взъерошенную макушку, разлохматив ее еще больше. — Тогда поехали дальше. Тут тебе придется мне помогать, потому что я не знаю подробностей, но могу примерно догадаться, сопоставив несколько докладов и разговор с Эстером. Сатоши пришел в лазарет и… ты не мог сказать ему правду при Вельте? Чтобы это не выглядело отмазкой и попыткой соскочить? — Озвучить две версии одних и тех же событий за полминуты — это немного слишком, — горько усмехнулся Казуо, чувствуя, как отголоски идиотской обиды снова хватают за горло. — Сатоши конечно не экстрасенс, он не умеет читать мысли, но ведь он… он так просто поверил! Ни на секунду не усомнился. Парень попытался взять себя в руки, но невысказанные слова сами сорвались с языка. — Обидно, — большая горячая рука опустилась на мальчишечье плечо и сжала. — Очень. Но, наверное, злость и беспокойство не только тебе мешают думать. Сатоши просидел всю ночь с Юджи, которого колотило. И из-за тебя, и из-за вечера на морозе, и из-за предстоящего серьезного наказания, под которое он залетел в результате. За тебя он, кстати, боялся больше. И Сатоши вместе с ним. И вот представь, ночь без сна, вести с полей о том, что вы там замерзли почти насмерть, Юджи, на которого смотреть больно… а потом он идет и слышит, как ты говоришь — «А, фигня, это я просто развлекался так». Могло у него мозги переклинить от эмоций до полной невменяемости, как думаешь? Настолько, что он уже не способен был анализировать — правду ты говоришь или нет? Судорожно вздохнув, Казуо обессиленно рухнул лицом на смятый лист бумаги, чувствуя себя еще большим эгоистичным идиотом, чем раньше. — Бывает, парень, — вздохнул подполковник, не убирая руки с плеча Казуо. — Все мы делаем идиотские ошибки время от времени. Всем эмоции по мозгам бьют. Главное что? Главное два раза не наступать на одну и ту же мину. И уметь ошибки исправлять. Ты не ночевал у себя, чтобы не встречаться с Сатоши? — Угу, — невнятно буркнул Казуо куда-то в столешницу. От неожиданной заботы все внутри сжало еще сильнее. Не заслужил он утешения, кто угодно из причастных, но не он. — Не знаю я, что ему сказать. — А правду сказать страшно? — предположил Гурен. — Ну, этому помочь легко. — Ничего мне не страшно! — взбрыкнул Казуо. И, помолчав секунду, добавил уже тише. — Может и страшно. Но придется. Он заслужил. — И он заслужил, и ты заслужил, — кивнул подполковник. — Вы оба заслужили правду. Сатоши должен знать, что ты пошел за Вельтом не только из-за долга, но и чтобы защитить его. Он заслуживает знать, как он тебе дорог и как тебе было обидно, когда он сразу поверил в худшее. — Угу, — снова буркнул Казуо, стараясь скрыть смущение за недовольным тоном. — Может вы уже это… — Сегодня на общем построении будет объявлено, что партия сигнальных ракет, поступившая в отряд, оказалась бракованной. И что ты обнаружил это во время самовольного выхода за периметр, — сказал Гурен и глянул на часы. — Собственно, как раз сейчас и объявляют. Так что торопиться нам с тобой некуда. — Охуеть какой я полезный, — фыркнул Казуо, продолжая обниматься со столом. — Наверно мною вообще можно на пригодность тестировать снаряжение, если что-то хотя бы теоретически может ебнуть, у меня в руках оно ебнет. — Это одна из главных обязанностей командира этого отряда, — как бы между прочим заметил Гурен. — Ты знаешь, за что именно попало Юджи? — За то, что я дебил, а он меня прикрыть пытался? — хмуро предположил Казуо, разглядывая полуисписанный лист бумаги и думая, можно ли его уже скомкать или странный акт чистописания еще не окончен. — Нет, — покачал головой Гурен. — За то, что он четыре часа бегал вдоль ограды и не доложил о том, что вы пропали. Прикрывать тебя он должен был час. Потом еще полчаса на анализ ситуации. А потом — бегом на доклад, потому что смерть от обморожения страшнее порки. — Логично, — буркнул Казуо, поежившись и представив себе Ю, четыре часа торчащего на морозе. — Ему очень крепко попало. Как думаешь, ты заслужил столько же? Казуо порадовался, что лицо все же спрятано в стол, так как щеки вновь заалели. Говорить об этом вслух было неприятно. — Думаю, намного больше, — тихо выдавил он после короткой паузы. Гурен снова сжал его плечо, словно молча поддерживая и даже благодаря за то, что у Казуо хватило сил и смелости это сказать. А потом отошел и достал из ящика стола ту самую щетку. Свободный стул выдвинул на середину ковра и сел. — Иди сюда. Чувствуя, как предательски подкашиваются колени, Казуо подошел к Гурену, заранее чувствуя себя опустошенным. Спокойный, почти мягкий голос подполковника не давал даже повода взвиться, да и попробуй злиться, когда на самом деле заслужил и сам это вслух признал. Гурен не стал оттягивать неизбежное, тем более, процедура Казуо уже знакома. Просто взял его за руку и потянул, укладывая к себе на колени. — Я привык держать слово. Поэтому все твои косяки будут заканчиваться здесь, — напомнил он. — Дай другую руку. Казуо не сопротивлялся, когда его укладывали и лишь на миг замешкался, прежде чем выполнить приказ. Остро вдруг захотелось разбавить эту гнетущую атмосферу, но в голове, как назло, звенела пустота. Потому все, на что его хватило, это чуть смущенный смешок и тихое: — Вам же говорили, что детей бить нельзя? — И не раз, — согласился Гурен, сжимая тонкое запястье и заворачивая его Казуо на поясницу. — Но я и не собираюсь тебя бить. Помнишь? Это не столько наказание, сколько закрепление того, что ты и сам понял. И больше не стал тянуть, и так было понятно, что ждать порки для пацана почти так же невыносимо, как получать ее. Щетка взлетела и звонко «пришила» первую строчку туда, куда следовало «закрепить» умные мысли. Казуо фыркнул, но тут же смешок перешел в тихое шипение, вызванное первой вспышкой боли. Пришлось поспешно закусить губу и сжать кулаки, так как боль оказалась неожиданно острой и горячей. Гурен выдавал «закрепление» сериями, то по одной, то по другой половинке. Быстро и размеренно, не давая месту приложения щетки остыть, но и не доводя боль до совсем уж невыносимой. А еще он старался распределить румянец по худой заднице более-менее равномерно, так что она у Казуо скоро вся полыхала, а не только на самых выпуклых местах. Казуо честно старался не вертеться, но в противовес привычной тупой боли от ударов на тренировках или в драке, эта была жгучей и яркой. Потому он против воли вскидывался и ерзал, не зная, куда деть себя от желания сопротивляться и попыток этого не делать. Очень скоро вся провинившаяся поверхность упрямой ежиной морковки полыхала фиолетовым, точно как вчерашние овалы на заднице морковного котенка. Гурен про себя грустно усмехнулся — Казуо был старше Юджи, и ему, несомненно, должно было прилететь сильнее, но вот насколько… это уже другой вопрос. Наверное, это странно, что после стольких лет именно эта троица так запала в душу командиру, а из всей троицы — этот упрямый, вредный и очень честный пацан. Но запал, и подполковник не собирался долго анализировать, почему именно. Просто знал, что сделает все, чтобы Казуо выжил и… со временем занял его место. Когда это время придет. Когда-нибудь он сам не вернется из очередного рейда и у Демонов должен быть кто-то, кто сможет защитить и возглавить. А сейчас будущему командиру приходилось терпеть. Потому что уроки жизни — они самые, сука, болезненные. Даже со стороны в таком темпе считать удары бы не получилось, не говоря уж о том, чтобы делать это их получая, потому Казуо понятия не имел, сколько ему прилетело. Думать вообще не очень-то получалось. Сначала он молчал, разумеется. Потом с закушенных губ стал рваться рык, вскоре превратившись в придушенные всхлипы. Казуо не кричал — просто не хватало дыхания во вновь схваченных спазмами легких. Лишь пытался не захлебываться сухими рыданиями. Не получалось даже нормально плакать — переносицу давно болезненно свело от запертых слез. Свободной рукой он изо всех сил хватался за ногу Гурена, будто утопающий за соломинку, но вряд ли сам это осознавал. Щетка вдруг прекратила свое безжалостно и частое падение, а прохладная рука опустилась на пылающую задницу и чуть погладила. — Отдышись, половина позади.