Морковки

Казуо глухо всхлипнул, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, и рвано кивнул. Сведенные лопатки ломило от напряжения, но парень и сам этого не замечал. Он честно пытался расслабиться, но пульсирующая боль никак этому не способствовала, все остатки самоконтроля уходили на то, чтобы не попытаться вырваться и сбежать, особенно после пришедшего осознания, что это всего лишь половина. Рука продолжала гладить, едва касаясь, но словно размазывая острую боль по поверхности и делая ее чуть более терпимой. Гурен по-прежнему никуда не торопился. Только чуть поменял положение собственных ног, так, чтобы Казуо, напряженно вытянутому на его коленях, было удобнее повиснуть, расслабившись. Дыхание не спешило выравниваться, но постепенно стало получаться хотя бы один из трех вдохов делать если не глубоким, но, по крайней мере, полноценным. От боли и недостатка воздуха слегка кружилась голова, но это было своего рода облегчением — в таком состоянии по крайней мере не приходилось думать о стыде и о грядущем продолжении. Гурен все же дождался, пока мальчишеское тело под рукой совсем расслабится и дыхание выровняется. Никаких указаний давать не стал, просто в какой-то момент перестал гладить и предупредил: — Продолжаем. Готов? Казуо снова попытался кивнуть и почти нормально вдохнул. Почти. Новая серия шлепков была такой же жгучей, быстрой и равномерно-неумолимой. Разве что сместилась в самый низ ягодиц и начала захватывать верхнюю часть бедер. Гурен придерживал Казуо, не давая ему снова напряженно выгнуться и свести лопатки, вовремя балансируя дергающимся телом так, чтобы тому приходилось дышать. От боли сперло горло, а переносицу вновь заломило от запертых слез. Казуо напрягался всем телом, стараясь удержать себя на месте, но вскоре ощущения стали слишком интенсивными и он, не справившись с собой, начал неосознанно вырываться, благо стальная хватка Гурена не позволяла сдвинуться. Все, чего хотелось здесь и сейчас — чтобы боль прекратилась, не осталось даже мыслей о том, как он очутился в таком положении. Увы и еще раз увы, до конца было еще далеко. Потому что всыпать Казуо меньше, чем Юджи, Гурену совесть не позволяла. Так что шлепки сыпались и сыпались, смещаясь ниже по бедрам. Сидеть после такого будет настоящим мучением еще долго, а сейчас так и вообще — словно на раскаленную сковороду посадили и все подкладывают и подкладывают дрова. Голова кружилась. Перед глазами плыла мутная серо-малиновая дымка, прорезаемая только алыми всполохами новой боли. Казуо хотелось плакать, по-настоящему хотелось, но не выходило. Его трясло от сухих рыданий, перемешанных с судорожными вздохами и он искренне не понимал, как его тело в состоянии выдержать это еще хотя бы секунду. Да только выбора не особенно кто-то ему оставлял. Удивительно, но кожа у упрямого ежа оказалась гораздо более тонкой, чем у Юджи. Поэтому синяки на заднице разгорались и расплывались с угрожающей быстротой и интенсивностью. А скоро сквозь нашлепанную кожу начало проступать алое, собираться в капельки и стекать к ногам. Гурен, вопреки собственному желанию, считал. Как и в первый раз — с Юджи. И шлепнул ровно на один раз больше. Как сам Казуо озвучил — ему прилетело сильнее, чем котенку. Щетку подполковник просто бросил на ковер. Отпустил завернутую на поясницу руку, но не самого Казуо. Просто переложил его иначе, так, чтобы тот не висел вниз головой. Потянулся и взял со стола упаковку влажных салфеток с охлаждающим эффектом. Глухой стук щетки об ковер заставил с трудом сфокусировать взгляд. Так и есть, значит все же конец. Руку ему отпустили и потянули чуть назад, однако встать не дали. Он попытался что-то сказать, но голос с первого раза не слушался. Со второго или третьего все же удалось унять судорожную дрожь и выдавить: — Пустите. — Подожди немного, — холодящая салфетка аккуратно собрала красные потеки с кожи, и ее Гурен тоже бросил на ковер. И взял следующую. — Ну тихо, тихо. Все. Закончилось. Потерпи еще чуть-чуть. — Не надо, — все еще задыхаясь выдавил Казуо, даже попытавшись неловко схватить Гурена за руку. — Надо, — Гурен приложил третью чистую салфетку, снова поймал Казуо за руку и его же ладонью прижал белое-прохладное к багровому, а потом сам поднял парня на ноги. — Все. Выдыхай, курсант. Ты молодец. Пальцы отчаянно дрожали, но ноги на удивление не подогнулись. — Р-разрешите одеться? — уставной тон разбился об очередной сухой всхлип. — Разрешаю, — кивнул Гурен, отпуская, наконец, трясущееся плечо. И, прежде, чем Казуо доковылял до стула, где осталась его форма, встал, сделал два шага и принес ее. Положил на освободившееся сиденье. — Одевайся. Не торопись. Натягивать одежду было трудно не столько из-за пульсирующей боли, сколько из-за негнущихся пальцев и мути в глазах. Казуо сам не знал, как ему удалось справиться с застежками. Равно как не знал, как в таком состоянии куда-то идти. Не хватало еще рухнуть в коридоре на кого-то. Опершись о спинку стула, он мучительно попытался выровнять дыхание, но не получалось ничерта. Гурен покачал головой. Вот же упрямый… Надо было не отпускать, пусть бы лежал, пока не отдышится, как в прошлый раз. Что вот с ним теперь делать? Плюнув мысленно на все, он просто снова подошел, обнял Казуо за плечи и уткнул его лицом себе в мундир, не сильно, чуть-чуть. И держал, не давая свалиться. — Дыши. Все хорошо. Сейчас станет легче. Несколько секунд Казуо не дышал совсем, совершенно не зная, как реагировать. Потом рванулся, пытаясь освободиться. А затем вдруг копившиеся все это время слезы разом брызнули из глаз. Беспомощно уткнувшись в обтянутое мундиром плечо, он плакал навзрыд, позволяя себе наконец освободиться от напряжения, страха и злости последних двух дней. Гурен держал крепко, не давая отстраниться, и сам, наконец, дышал, чувствуя, как вместе со слезами Казуо из них обоих уходит дикое напряжение. Он ничего на говорил, только поднял руку и тихонько поглаживал спутанные волосы мальчишки. Слезы напрочь сорвали все барьеры и Казуо наконец смог дышать. Ужасно хотелось что-то сказать, но сформулировать вопрос о чем-то действительно важном не получалось. Наконец он тихо спросил, не отнимая лица от чужого плеча: — Откуда вы узнали, что с ракетами было что-то не так? — Оттуда, что ты никогда просто так не бросил бы их все в костер, — тихо ответил Гурен, продолжая гладить темные волосы. — Никогда. Значит, была причина. Я стал искать и нашел. Казуо всхлипнул и чуть сильнее прижался к командиру, совершенно не зная, как облечь в слова всю ту благодарность, что переполняла его. Потому что при всем том, что Зу систематически вытворял, чертов Гурен все равно не поверил в его виновность. Хотя с чего бы, казалось бы? — Ты можешь дурачиться, косячить и ошибаться, — Гурен чуть улыбнулся уголком рта, искоса глядя на мальчишку. — Можешь вообще такое творить, что уму непостижимо. Но ты никогда не будешь рисковать чужими жизнями ради забавы. Даже Вельтом. Это я знаю накрепко. — Спасибо, — прошептал Казуо едва слышно, понимая, что надо бы отстраниться, но пока не находя на это сил. — И тебе спасибо, Казуо, — большие теплые руки стиснули крепче. — Спасибо, за то, что я могу на тебя положиться. Казуо тихо прыснул, хотя смех все еще напоминал всхлип. — Для надежности у нас в отряде Тоши. На меня даже я порой не могу положиться. — Ничего, это дело тренировки, — Гурен, наконец, отпустил Казуо. — А друзья для того и нужны, чтобы было на кого положиться. Подполковник улыбнулся, навел пятерней окончательный бардак в шевелюре Казуо. — Свободен, курсант. Дальше, думаю, сам разберешься. Разве что могу предложить тебе пари. — Мне уже бояться? — тихо фыркнул Казуо, пытаясь рукавом стереть с лица слезы и слабо улыбаясь. — Не думаю, — хмыкнул подполковник. — Но могу поставить, например, — он сделал вид, что задумался, — две личных тренировки со мной против двух увольнительных, что за дверью тебя ждут. Казуо тихо рассмеялся. — Согласен. — Договорились. О времени тренировок вам сообщат, — в свою очередь рассмеялся Гурен. — Иди уже. Чудовище. Морковное! — Так точно, сэр, — Казуо изобразил подобие стойки смирно и широко улыбнулся. — Спасибо, сэр. — Брысь! — Есть брысь, товарищ командир морковок, — отрапортовал Казуо, прохромав к двери, и поспешил за ней скрыться. На всякий пожарный.