Дорога в Эвтюмию

      Небо стало темнеть. Это не ночь наступала, это облачное море залилось грозой. Небо стало иссиня-зелёным, словно плесень в потёмках или осколок дешёвой грязной бутылки. Водоворот, прежде напоминавший изящный циклон средь облаков, превратился в острую расщелину, брешь в потолке. Решив, что так отобразился резонанс, Дэгйэланн вылетел из тела навстречу Воронке, словно метеорит, но наоборот.       Прорываясь сквозь сносящие даже духа ветра, он был схвачен ещё до того, как его могло бы начать затягивать.       Костлявая рука марионетки выскочила из разлома и оплела позолоченными сегментами дух Деглана так, словно он был осязаем. Его сдавило, заболели кости, которых у него не было. Кончик большого пальца отклонил его голову назад так, что затрещали позвонки, которых у него нет.       — Ну и ну, кто ты такой? — загремело везде и негде. Он не видел, кто говорит, не слышал голоса, но был готов поклясться, что весь мир вздрогнул от этого вопроса. Призрачный силуэт тела сдавило ещё сильнее. Он бы уже лопнул, будь во плоти. — С тобой стоит разобраться немедля.

***

      Двое кинийцев осматривали границу княжества. Один из них был облачён в бело-золотое, другой — в цвета роз. Оба были Канри, в связи с чем их кожа блестела люминесцентными точками, волосы доставали им до рёбер и собирались древесными, искусно вырезанными венцами. По их коже струились кручёные узоры, напоминающие корни и лианы, а глаза были янтарно-золотыми, как у зверей, но без видимых зрачков. От них струился сладкий запах цветов и нектара.       — Ты ведь тоже не углублялся просьбу Дэгйэланна и просто поручил исполнение людям?       — Верно. Там было сказано, что сегодня следует находиться за пределами княжества. А теперь я вижу, что вся земля исчерчена смертью и разрушением. Буквально.       — Что он мог задумать?       — Я слышал, он весьма... Наслаждается убиением. Он ведь кредеркайн.       — Но нам сказал уйти отсюда.              Они посмотрели в сторону княжества. Вдруг письмена на земле загорелись помесью золотой ихоры и сапфирового эфира. Канри стояли снаружи княжества. Краем глаза один увидел, как волк, пытавшийся выбежать за границу, разлетелся без остатка по лугу. Оба мимикрита были обескуражены. Затем до их ушей донеслись крики, что слились в унисон и доносились аж до них. Женщины и мужчины, дети и старики, зрелые и подростки, эльфы и люди, боль всех инлитов доносилась до эмпатов. Она стала доноситься от столицы, от деревень, от городков, от лагерей и форпостов, из лесов и полей. Над Верт-Ривьером разошлась Маровая туча, по городу стали бить молнии, а верхушки зданий, крошась как печенье, устремлялись в пургу.

***

      Голова гудела, каждый сантиметр черепа трещал и срастался обратно от исходящих откуда-то изнутри воплей и хруста мяса. Визги и плач были повсюду, хотя он был во мраке. Когда его глаза открылись, он находился как бы в ритуальном зале, но изменённом. Ещё прежде, чем он успел хоть что-то сообразить, мозг подал ему понимание, где он. Зал суда.       Он дрожал, и вместе с ним дрожали и гремели золотые цепи, сияющие ихорой и уходящие в бесконечность. Вокруг было чёрное с белыми просветами пространство. «Звёздное море» — возникло название в голове. Они витали среди пыли и звёзд, он стоял коленями на алтаре, пока его руки растягивали вгрызшиеся до костей оковы. Вместо стен высились сверкающие белыми точками аметистовые колонны, немного сливающиеся с пространством за их пределами. Пол с морской бирюзы сменил цвет на белый мрамор.       Оглядываясь, Деглан видел, что цепи уходили не в бесконечность, а переходили к магистрам. Старейшины науки Крита были прикованы к нему, их дряблые тела распадались на мраморную пыль, а сами они походили на дрейфующих под поверхностью утопленников, выброшенных при шторме или абордаже. Кажется, лишь он здесь ещё был жив.       На Деглане не было одежды. На суде он представал полностью открытый. Его конечности, чуть отдаляясь от плечевых суставов и таза и до кончиков пальцев были черны как уголь. Избегая ступней, обрамляя паховую область и переходя выше лишь по бокам и неплотной линией под животом ноги покрывала блестящая ярко-красная чешуя, напоминающая спелую вишню. Такая же покрывала внешние стороны его рук от плеч до костяшек. Там, где заканчивалась чернота кожи, начинался обсидиан чешуи, столь же блестящей несмотря на цвет тьмы и пустоты. Эта чешуя покрывала уши в форме прямых треугольников, обрамляла лицо.       Чёрные пальцы оканчивались остро, будто бы переходили сразу в когти. Там, где светлая и угольная кожа граничили, от угольного покрова шли пурпурно-пламенные языки. Они заходили на шею, обрисовывали ключицы, тянулись к восьмиконечной чёрной звезде на груди. Волосы перемежали целую палитру цветов из чёрного пепла, красно-жёлтого пламени и электрического лилового марганца.       Напряжённый, напуганный, злой, мимикрит скалил свои острые клыки, вертикальные изумрудные глаза бегали, искали обидчика.       Они высились над ним. Девять божеств, господ Трёх Миров. Их истинные образы не особо-то стыковались с тем, как их изображают люди. Как минимум, ничего подобного человеку в них нет.       Дендра, богиня жизни, выглядела не как дриада, но как смешанная из плоти и дерева полая скульптура, у которой отломано всё ниже середины женского торса. Её рёбра были раскурочены наружу и на концах превращались в скорпионьи жала, её глаза, словно прорези в древесной маске, были пусты, но из полой головы исходил жёлтый цвет роя светлячков. Из головы прорастали бивни, сплетающиеся в корону, а по рукам и торсу прорастают шипастые веточки и листья.       Марволас, божество смерти, было не костлявой с косой, но беспроглядно тёмным угловатым силуэтом с шестью заострёнными косообразными конечностями, напоминающим паука. Когда само Марволас было бесконечно чёрным, по его кайме изучался яркий свет, ещё сильнее размывающий пространство рядом.       Форскер, бог знаний, напоминал мумию. Он был слеплен из бесчисленных страниц, которые, точно перья, в разных местах отскакивали от него. Ноги его казались единым ногоподобным хвостом, ибо не размыкались, вокруг шеи и назад двумя крылами вился шарф из длинного бурого пергамента. Вокруг него витали различные символы и знаки, а на носу держалось хрустальное пенсне с непрозрачными линзами.       Алетейя, богиня разума, была девушкой с длинными белыми волосами и множеством крыльев, растущих как из-за спины, так и из-за головы, хоть эти и были меньше. Её собственные глаза были скрыты одной парой головных крылышек, а белые спинные крылья разрывались от избытка чёрных глаз с белыми кругами без зрачков. Не шевеля крыльями, она парила в воздухе. Её тело обвивала одна скромная полоска бюризово-серой ткани, которая, тем не менее, успешно скрывала то, что скрыть она желала. Ткань с плеча пересекала грудь, проходила между ног и остатком оплетала ногу до стопы.       Шанас, бог труда, был безликой деревянной статуей с резкими гранями, чьи скрещенные на груди руки держали молот и долото, а ноги были будто не допилены, не вполне походили, собственно, на ноги. Хотя он выглядел деревянным, по текстуре казалось, что он из камня.       Форас, бог времени, представлял собой оптическую иллюзию, петляющую стеклянную трубку, по которой циркулируют золотой и голубой пески, что складывается в гуманоидный силуэт.       Элигас, бог войны, представлял собой левитирующее каменное сердце, испещрённое горящими алым трещинами. Из сердца произрастали восемь опухших трупных рук, то ли вонзающих, то ли удерживающих карикатурный каменный меч внутри.       Агарес, бог возмездия и справедливости, единственный не выглядел хтонически, он представлял собой набитый чёрным туманом левитирующий плащ.       Посередь них парил он — Белиал, верховное божество. Суверен власти, творец цепей. Огромный клубок блистающих золотом цепей, к которому такими же цепями крепились золотые лопатки, из которых росли повисшие на цепных сухожилиях костлявые руки куклы, держащие дирижёрскую палочку.       Он взмахнул ею в направлении Деглана и его мозжечок пронзил поток чужой боли и страданий, в голове вспыхнули образы улиц, залитых кровью, разорванными изнутри или ужасно неестественно раскуроченными интлитами разных рас и возрастов. Те, на ком ещё не сработала богопротивная печать смерти, верещали от ужаса, тонули в мертвечине, молились или оплакивали останки близких и через время воссоединялись с ними. Образы, которых он нигде не лицезрел, с резким ударом мигрени сменились обратно на зал суда.       Цепи натянулись, его сорвало с места вверх и он повис на них. Он чувствовал лишь боль и бессилие, и, что хуже всего, они принадлежали не только ему. Он различал собственные мысли и чужие, вторгшиеся в его поток сознания. Ему было безумно больно, каждая мышца выворачивалась и горела, но он не мог разомкнуть челюсть, словно от боли его парализовало. Зубы уже начинали болеть от взаимного давления.       — Это, верно, неприятно, юный мимикрит. Чужие мысли, что рвут твою голову пополам, принадлежат тем, кого разрывает твоё проклятие. Кем надо быть, чтобы догадаться применить на целом княжестве такое заклятие? На какой эффект ты рассчитывал, гордец, решивший тронуть небо?       Он не мог ответить. Не потому что челюсть замкнуло. Потому что не было ответа. Он не думал о том, что будет с теми, кто попадёт под воздействие печати. Он понимал, что они умрут, но как это сработает — нет. Он не тестировал. Да и не иетересовался. Лишь придумал самый простой, быстрый, дешёвый и действенный способ и реализовал его, ленясь искать альтернативы. Тут он вдруг понял, что это не его мысли. Это мысли, вложенные им. Белиалом.       — А ты умён. Или же настолько омерзителен и понимаешь это, что знаешь, что никогда бы не стал задумываться о содеянном даже после свершения? Чего ты хотел добиться?       Лишь миг и он ответил сам, словно выудил нужную мысль из головы.       — Принести в жертву целое княжество, чтобы временно растрясти Воронку, чтобы сделать свою расу полностью бессмертной, чтобы спасти жизнь пары дюжин стариков. Дэгйэланн, в твоей голове хоть немного есть понимания того, что ты сотворил?       Вновь зажгло в висках и затылке. Рык из глотки почти прорвался сквозь зубы, но лишь почти. Белиал продолжил. Его голос шёл отовсюду, из головы Деглана. Каждое слово вызывало дрожь, каждое предложение ощущалось как удар молотом. И он не замолкал ни на миг, его осуждение лилось без конца. Лишь изредка он, согласно театральной, пафосной манере высшего судьи, останавливался, чтобы следующее его слово прошибало ещё жёстче прошлых двух. Одно лишь обвинение разрывало саму его суть, и этим явно дело не ограничится. Когда он шевелился излишне, цепи лишь сильнее натягивались, всё больше и больше его парализуя и раздирая.       — Деглан аэн Элетайн, ты бессовестный, безмерно наглый гордец без хребта и рассудка. Полоумный психопат и убийца. Движимый лишь своим жалким, хрупким как алмаз эго ты поддался на дешёвые провокации обнаглевших, отживших полную жизнь стариков, которые за твой счёт, не мараясь и не напрягаясь, хотели избавиться от смерти, когда она стала к ним подбираться.              — В вас — он обратился к рассыпающимся в пыль магистрам. — достоинства и храбрости меньше, чем в любом человеке. В вас, кинийцах. Существах, способных исцелять тяжелейшие раны и восстанавливать литры потерянной крови. В вас, способных контролировать реальность магией, какой никогда не достигнет человек. В вас, живущих дольше любого эльфа. В вас, не страдающих ни от болезней, ни от инвалидности. Ваша цивилизация забыла о голоде и бедности, люди видят вас ангелами, полубогами из-за ваших безмерных способностей. Люди, живя меньше века, страдая от тяжести бытия, болезней и слабости, имеют более строгую мораль, чем ты.        — Ваш род должен был быть выжжен ещё во Второй Эпохе, но вы, отколовшись, уплыли на край света и вас оставили жить там. И так вы платите за то, что прожили ещё две Эпохи? Приносите в жертву людей с моей земли, чтобы саботировать правила моего мира?       Он наконец сделал паузу. Едва Деглан опомнился от бесконечной боли и тяжести божественного порицания, бог власти продолжил.       — Я назвал ваш вид «кин», что значит «дитя». Вы одни из первых наших созданий, власти вам было даровано несчислимо больше, чем любому современному жителю Агриваля. И так вы благодарите за щедрость и милосердие. Дерзите, наглеете, сулите восстание.       — Но мерзее всего здесь — если прошлые изречения Белиала были адресованы обобщённо, теперь он говорил только с Дегланом. — то, что ты начал это всё не ради величия своего народа, не ради амбиций о развитии, не ради спасения близких. Тобой двигали лишь гордыня и страх. Ты стремишься возвыситься над другими, высокомерен, груб и саркастичен. Ты позволяешь себе идти по головам. Но стоит кому-то усомниться в твоём могуществе, в твоём уме, силе, перетянуть на себя внимание, как ты теряешь контроль, разваливаешься, скулишь и ставишь на кон всё, лишь бы о тебе сказали, что не ошиблись. Всё ради того, чтобы тебя хвалили, признавали.       Разум Деглана прошибла вереница мимолётных видений — как он бьёт свою любовницу Нэдвили, когда та называет его глупцом за то, что он без разбора высмеивает её постановку; как он сталкивает в грязь с обрыва своего соратника-кредеркайна, когда тот, спасая его из пасти арсгнафа, убивает монстра за него; как мстительно ломает руку Эрбарму, когда тот, заваленный собственной убогостью, впустую обесценивает достоинства сына. Но теперь он чувствует то, что ощущают по отношению к нему другие — страх и боль Нэдвили, непонимание, обиду, чувство предательства соратника, униженность и разрушенность Эрбарма, отринутого всеми как никчёмного дефекта.       — Ты настоящая мразь, притом жалкая. Все твои заслуги меркнут перед твоим истинным нутром недолюбленного ребёнка. В том обвиняю я тебя, Дэгйэланн аэн Элет'таин.       От бессилия и притуплённой от слабости боли Деглан поник на цепях.       — Вы желали сделать так, дабы вашей расе не страшна была даже старость. Чтож, да будет так. Отныне ни один киниец не умрёт от старости. Но если вы будете жить вечно, рано или поздно вас станет слишком много. Неужели я должен утруждать себя и регулярно проводить гоммаж? Нет. Что-то кончается, что-то начинается. Если что-то не начинается, то что-то и не кончается. Чтобы те, кто на свете уже есть, не ушёл с него от старости, никто не появится вновь. Отныне вы не знаете смерти, но и не можете создать новую жизнь ни вашей расы, ни другой. Дети, что ещё не успели родиться, никогда не увидят свет. А ещё вам следует быть аккуратнее, сохранить вечность рядом с сородичем будет сложно. Если твоё тело умрёт, оно через время восстановится, ведь душа вернётся. Но когда душу поглотит другой мимикрит, ты растворишься в нём. А контролировать поглощение вы больше не можете.       — Однако несправедливо будет, если вы достигнете желаемого лишь после того, как вас немного наругают? Нет. От вашего народа останется лишь треть. Остальные будут стёрты. Они не попадут ни в Мир Грёз, ни в Котёл Энтропии. Исчезнут бесследно. И вас, авторов Греха, ждёт та же участь. Дэгйэланн, ты, верно, уже понял, что с ними происходит.       Да, Деглан понимал. Он уже видел такое, когда экспериментировал с межпространством. Магистры обращались в пыль небытия.       — Также хочу прояснить, что, подобно той посуде, что ты потерял в Пустоте, они тоже исчезнут из всеобщей памяти. Для мира ты будешь единственным виновником торжества. Я нарекаю тебя Грешником.

***

      Под ногами развергся пол. Он увидел Крит, но понять не мог, с какого ракурса он его видит. И видит ли его кто-то другой в таком состоянии?       Крит был в огне. В голове на секунду зашипел образ.       — Лапсамон, развергни горы и обрушь на Кинирит каменный дождь. Ты, Нереная, утопишь город. Анамас, ты доставишь их на эту землю и вернёшь домой. Это всё, что я требую от Флиндриалля.       Элементали исполнили указания Властителя. Анамас пронёс Неренаю и Лапсамона по ветрам. Зависшие над островом, архонты принялись за кару. Лапсамон хлопком разрушил горы на севере, что, будто дамба, ограждали впадину, в которой располагался Лоатдал, город мудрецов и магистров. Они раскололись точно по центру, а обломки их унесло за облака. Тогда Нереная возбудила море и волны хлынули через скалы, снесли кромки лесов и накрыли дома и башни, пока последний шпиль не скрылся под водной гладью. Щебень разрушенных гор Лапсамон использовал, чтобы на Крит снизошёл обстрел раскалённых камней. Их хватило на значительную территорию, леса и поля поглотил огонь, города снаружи и внутри сыпались и обращались в прах. Когда апокалипсис был начат, Анамас забрал сородичей подальше от проклятой земли.       Грешник мог лишь наблюдать. Смотреть, как боги обрушивают гнев на его дом. Как гибнут люди, эльфы и мимикриты. Как падают стены и памятники, как горят леса и степи, как всё уносят волны. Слышать, как страдающие кричат, молятся, плачут и стонут. Как их разрывает его чудовищным заклятием, о мерзости и ужасности которого он не подумал, когда второпях искал способ оправдаться перед престарелыми коллегами. Чувствовал, как их боль отдаётся в его сердце. Его тело горело вместе со всем, что было ему дорого.       Камни сносили дома до основания, а от силы удара разлетались и соседние. Улицы щербило, словно от нашествия гигантов. Стены, выдержавшие титанов и драконов, падали под божьим бичом.       Мимикриты всех возрастов, полов и ремёсел падали под обломками и щебнем метеоритов. Раскалённые камни жгли и плавили их заживо, плющили в блины, оставляя лишь мокрое место. Кого-то разбрасывало на всю улицу.       В случайных местах, особенно где скопилось много мимикритов, из земли вырастала, ни на что не влияя, чёрная рука, отражающая свет. Щёлкая пальцами, она распылялась, превращаясь в смог. Смог взмывал в небо, заполонял улицы, впитывался в останки инфраструктуры, а мимикриты под его воздействием страдали от беспричинного всплеска всех негативных эмоций разом и либо сразу, либо со временем, потеряв рассудок, каменели. Каменея, они чернели и осыпались, превращаясь в тонкие, порой странно изогнутые графитовые фигуры с серыми полосатыми узорами. Те, кто затем касались их случайно, каменели. Те, кого обволакивал распространяющийся смог, каменели. Те, кого задевали осколки разлетевшихся под градом фигур, каменели.       В разум Грешника сразу отовсюду вливались образы катастрофы.

***

      Было темно. Темно и сыро. И холодно. Холодно, хотя он чувствовал, что вокруг всё жгуче горячо.       Дёргаясь и рыпаясь, он расшатал то, что его сдерживало, и в рывке вырвался из земли. Подожжённая почва разлетелась, а он задышал как в первый раз. Он вновь был в своей мантии, теперь, впрочем, обновившейся в цветах, ведь лазурь и голубика пелерины разбавлялись чернотой жжёной земли и грязью.       Выбравшись из могилы, в которой он неясно как оказался, Грешник рванул с неясной ему же целью в город. В пылающий Хербергот.       На улицах он видел охлаждающиеся в богатых железом лужах тела, обломки, перекрывающие проходы в некоторых направлениях, плачущих над родителями детей и плачущих над детьми родителей. Как муж пытался вытащить жену из-под метеорита, не понимая, что он пытается лишь оторвать пригоревшую половину тела от булыжника, а душа, которую он любил, уже давно им же поглощена. Никто не замечал и не понимал назначения золотисто-топазовых сияний и циркуляции блеска, ужас захватил умы и сердца.       Женщина, придавленная обломком, не могла пошевелиться. Её ноги и подол платья были окровавлены, пропитанная кровью ткань облепила плод, которому не хватило совсем немного времени, чтобы родиться. Из края глаза её побежала слеза, а затем к Грешнику потянулась цепочка золотых нитей. Он закричал, пытаясь отказаться, отрицать происходящее, но выходили вопли без намёка на смысл.       Он брёл дальше. Чем дальше шёл, тем больше качался. И не только от слабости и разрушенной дороги, но и из-за обилия крови под ногами. Где-то подошва скользила на луже, где-то на разлетевшемся от угла до угла пищеварительном тросе, а где-то он спотыкался и случайно совершал пинок в разорванное пополам тело.       Измазанный грязью, кровью и пеплом, он, неведомо, нарочно или ведомый, доплёл до шестигранной башни. Правда, теперь над ней разразился водоворот в бурлящем эфиром, кровью и пеплом небе, а фундамент вместе с грунтом близлежащим поднялся ввысь на высоту, верно, самой же башни. От краёв кратера к краям воздушного островка струились левитирующие огрызки. Грешник вдруг поймал себя на том, что его зубы до сих пор не размыкаются.

***

      В спину прилетел камень. Затем в плечо. И ещё. Он рухнул от шквала снарядов. Его окружили, стали бить. У него не было сил отбиться. Уши уже слабо различали звуки, всё сливалось в кошмарную какафонию и гневные крики растворялись в ней. Он не мог понять, что ему кричат, лишь примерный смысл. Скорее даже будто по интонации и размытым, писанным маслом выражениям физиономий. Убийца. Демон. Грешник. Оскорбления разных рас и народов. Унижения всех возможных направлений. Но они уже не ранили. Он уже не воспринимал, что происходит вокруг. Он ощущал себя в каменной скорлупе.       Когда избивать Грешника бросили, не став почему-то валить насмерть, он со временем почему-то поднялся. Бредя в бреду он нашёл их. Графитовые фигуры, залитые кровью тех, кто всё ещё состоял из плоти до недавнего времени. Он прихромал к фигуре, изо всех оставшихся сил с замахом вдарил по осыпавшемуся в гладкую маску лицу, потерявшему всякие черты.

***

      В следующий момент он сидел в непроглядном мраке. Просто сидел, оперевшись о стену. Он не менял одежды, кровь и грязь с его лба уже можно было соскоблить ногтем. Ну, впрочем, может, и долото потребуется. В дверь постучали. Грешник не шелохнулся. Вновь постучали. Не шелохнулся. Следующий стук прозвучал гораздо мягче, осторожнее.       В конце концов, дверь пришлось открыть самому. Благо, она открывалась. Пришлось лишь забыть о вежливости. Грешник был жутко бледен, красочным его лицо делали лишь те самые высохшие брызги грязи. Щёки и глаза уже впали.       — Блять, я думал, опять пустая комната. Дег...       Рыжий киниец вымершего рода Беренг подошёл к сидящему в прострации Деглану и пригнулся, протягивая руку к его плечу. Когда его коснулись, Деглан дёрнулся, словно от удара током, зверски посмотрел на Анноя, словно его посетил не друг, а Белиал снизошёл проверить, как там его депрессия развивается.       Анной не знал, что делать. Никогда ему не приходилось вытаскивать кого-то из угнетённого состояния, а вытаскивать кого-то из угнетённого состояния в связи с известными обстоятельствами звучало вовсе невозможно. Он шагнул назад, протянул ему руку, пытаясь показать, что он рядом и готов помочь. Анною было плевать на Грех, на Крит, на всё. Ему не было плевать на брата.       Что-то в нём треснуло, когда раздался хлопок. Грешник, зло косясь исподлобья, ударил его по руке. Он отшагнул в удивлении, его лицо само по себе искривилось от гнева, он обнажил клыки и даже не заметил, как из его рта сходит волчий рык.       — Чего тебе надо? Что тебе, блять, надо?! — ожил Грешник, заслышав рычание. Он попытался вскочить, но был так слаб, что сразу упал, словно пьяный, и перекатился на бок. — Тебе тоже есть, что мне высказать? Да пошёл ты на хуй! Съебался отсюда! Срать я хотел на ваши ебаные проблемы! Я... Я не... Не виноват! Понял?! Вон! Вон!       Грешник не заметил, как рычать стал уже он. Анной потерял почву под ногами и вновь попятился, упал на дверь и лишь за неё держась не рухнул совсем. Но затем встал ровно и окинул Грешника взглядом столь презрительным, что у него спёрло дыхание.       — Катись в ад, мразь.       В этот момент Анноем что-то завладело, он просто сорвал дверь с петель так, что она отскочила от стены и пришибла Грешника на полу. Когда он выполз из-под неё, Лис уже ушёл.

***

      Следующие воспоминания были обрывистыми — то он летит со скалы и разбивается о шхеры под уходящим в море водопадом, то прыгает в жерло роковой горы в Дмудтэлмэ, то выжигает себя изнутри собственным огнём. Он пытается окаменеть, взорвать себя, прыгает с городских стен, закапывается под толщей вод наукограда. Он пытался навлечь на себя убийц, но кинийцы предпочитали избегать Грешника. То ли от отвращения, то ли не желая облегчить ему муки. Попыток преодолеть проклятие бессмертия было порядка сорока, даже немногим более. Он сдался после сорок девятой попытки.       

***

      Руки дрожали, пока меж ладоней неторопливо проплывал дымчатый голубой поток. Он вырывался из горящих висков тонкими, режущими кожу без крови нитями, которые сплетались и, касаясь бортов углубления в алтаре, стекались ко дну, образуя туманное озеро в каменной впадине. Голова раскалывалась, но он терпел. Он знал, что когда закончит, он уже не будет страдать. Он даже боль эту не вспомнит. Покой в забытье. Другого выхода нет.       Он лишь думал, что знает. Так же, как думал, что знает, что нет никого на небесах и за ними. Теперь он сомневался и в том, что находится под землёй. Пытаясь вытеснить память из головы, он сумел лишь скопировать его. Бурлящие волны воспоминаний живо вихрились и будто бы даже бились о борты, показывая, что они живы и некуда не делись ни внутри, ни за пределами его уставшего разума. Ничего не изменилось и тогда, когда последняя ниточка спустилась по краю.       

***

             Томика вырвалась из потока памяти с визгом, даже не криком. Ужас так плотно пропитал её, что она попыталась оттолкнуть от себя чашу, потеряла твёрдость в ногах и, рухнув на пол, поползла прочь, пока не упёрлась в стену. Обняв колени, она в ужасе, не отрывая взгляда от чаши, кричала и плакала, пока не заметила, что уже молчит, а лицо мёрзнет от высохших слёз и будто бы даже склеивается от них.       Когда чувства из прошлого отпустили её и она успокоилась после кошмарного коктейля из эмоций из воспоминаний, ощущений от проникновения в твой разум чужой памяти и собственного ужаса от происходящего, она обратила внимание, что в противоположном конце зала точно так же, как в предпоследнем ярком воспоминании, сидел мимикрит. Словно мёртвый, погасший под коркой внешнего панциря, растворённый в прострации, с потупленным взглядом. Прежде, чем встать, ей потребовалось всё же немного времени, чтобы приготовиться к этому.       Томинариэль прошла к нему. Подобно воспоминанию с Анноем, реакции не было. Она напряжённо вздохнула, прикусила губу и, сев ему на ноги, обняла. Молча, просто прижалась и потянула за затылок к плечу.       С небольшой задержкой Деглан отреагировал, вздрогнул. Удивлённо осмотрелся глазами, не шевеля головой, обнял её в ответ. Она обняла крепче.       — Я с тобой. — сказала Томика шёпотом.       Послышался всхлип. Горячий воздух закрался через воротник под одежду ей, но она не отреагировала, продолжила его обнимать. Что-то в нём тронулось, возникло неясное, но, кажется, действительное ощущение, словно где-то в груди отлегло.       — Почему? Ты же видела моими глазами, что я сделал. Я принёс в жертву Верт-Ривьер, вызвал вспышку Мары, уничтожил свой дом из-за страха за чужое уважение. Оттолкнул тех, кто был готов это простить. — он не мог поверить, что от него не отрекаются, пытался повторно объяснить, в чём он виноват.       — Тобой воспользовались, тобой помыкали, зная, что ты искал одобрения. Но ты изменился. В парне, с которым я познакомилась, я не вижу ни гордыни, ни трусости. Ты бросался под копыта лошади, чтобы спасти ребёнка, ты закрыл ту статую собой. Тебя не подкупали деньги, когда речь шла о рабстве невинных. Ты больше не идёшь за другими, ты думаешь сам. Я видела, как ты смотрел на прошлого себя в памяти. Ты изменился, Котик. Ты боишься своих грехов, но они остались в другой жизни. Ты пошёл драться с Анноем один, боясь, что умрёт кто-то посторонний. Я лишь надеюсь, что твоё сердце успокоится. До тех пор и после моё будет рядом.       — Интересный довод... — растерянно протянул тот, словно в попытке произнести постоянно отвлекался и забывался.       — Тише. Помни, я рядом. Нан эйдна дайн эддэа.       Он через время отклонился от её плеча, посмотрел на её лицо. Рука сама собой поднялась и пальцами погладила под уголком челюсти. Они соприкоснулись лбами, прижались носами и просидели так с закрытыми глазами долго. Достаточно, чтобы успокоились оба. Необычное тепло разлилось по лицу и груди. Сначала в сердце заскребло, словно жгло пищевод или что-то попало в клапан, а затем наступило облегчение. Безмерное облегчение и спокойствие, чувство... Комфорта. Безопасности. Он обнял её ещё крепче. Так, словно если не будет держать, её снесёт ветром.       — Спасибо...

***

      Он очнулся на поляне, освещённой сиреневыми древами с пепельно-серебряными стволами. Сирень мерцала с лёгким аметистом. Посреди сияющей поляны, причём где трава тоже отдавала какой-то люминесценцией, стоял пень, на котором восседал Белиал в человеческом обличье. Он закинул ногу на ногу, локтём упёрся в колено и с ухмылкой глядел на мимикрита.       В человеческом, вернее, ангельском обличье Белиал представлял собой беловолосого мужчину с золотыми глазами, тремя парами крыльев и блестящим белым нарядом из мантии, накидки и башмаков с острым носком. Белые плотные ткани в местах сочленения украшались голубым и синим, лазурь брамляла пояс. Судя по всему, цвета неба, золота и серебра любимые у верховного бога Тримирья. Помимо прочего, из его головы прорастали сквозь серебряные локоны изящные, деревянные на вид оленьи рога. Не слишком крупные, не прям уж маленькие. Компактные и изящные, но не смехотворные.       — Доброе утро, родной! — более надменной, насмешливой фразы он не слышал никогда. Дело, верно, было в интонации и лице, но подбор слов тоже был чрезвычайно важен. Он расправил крылья, три пары будто засияли белизной.       — Ты! — Деглан рыкнул и пополз от него по траве.       — Я! Не узнал чтоль? — он был таким довольным и в то же время спокойным, что только что переживший худшую часть своей жизни второй раз киниец охерел.       — Что тебе нужно?       — Да поздороваться. Не пишешь совсем. — на секунду у него появилась пара ихоровых рук, что сложились в молитве.       — А если без неуместных подъёбок?       — Ну проведать решил. Ты до-о-олгий путь проделал от гниющего изнутри гордеца до гниющего снаружи глупца.       — Спасибо, не без твоей помощи.       — А как же. Но вообще я здесь не затем, чтобы тебя злить, обижать или как-то расстраивать, и тебе точно не стоит переживать, что я намерен создать тебе новый повод для страданий.       — Мне не нравится, как ты это сформулировал.       — Не-не-не, правда ничего такого. Просто я знаю, что ты имеешь свойство о каждой мелочи по десять суждений создавать, решил уточнить.       — Ты же буквально видишь мои мысли.       — Если хочу — да. Но сейчас я с тобой говорю на равных, мне не ведомо, что у тебя в голове.       — Так зачем ты здесь? И где Тома?       — Ммм, посмотри наверх.              Он поднял голову и узрел, что над поляной пролетала птица. Если быть точнее, зависла. Затем Белиал показал на зависших в воздухе светлячков, на замершую на ветке бабочку.       — Время остановил?       — Ага. Нет нужды торопить беседу.       — Ясно. Выкладывай.       — Последние полгода я с особенным интересом наблюдал за тобой, порой даже с рискованной дистанции. С возрождением природы весной началось и твоё собственное и это прекрасно.       — Ты только порассуждать о моих метаморфозах появился?       — Не совсем. Я пришёл тебя наградить за пройденный путь, физически и духовно. Я отвечу на интересующие тебя вопросы. Как учёный, полагаю, ты должен быть удовлетворён. Конечно же я говорю не об эфире, ихоре, Пустоте и прочем, уверен, ты и так уже знаешь достаточно. Я дам тебе ответы, которые тебе больше нигде не удастся получить.       — Ну хорошо. Назови своё настоящее имя.       — Ну ты тоже давай не ахуевай.       — Я так-то пошутил, сравнивая тебя с демонами... Учту.       — Всё же стоило читать твои мысли... Ладно, забудем. Спрашивать-то будешь? Если нет, могу прямо сейчас уйти.       — Ладно-ладно. — быстро прыснул тот, взяв себя в руки. Нельзя упускать шанс. — Так... Откуда взялся Ракшаса?       — Вот это ты вспомнил, ха-ха. Жил-был где-то в Карате один бедняк. Форскер, наш дорогой экспериментов и наблюдений мастер, заскучал и решил создать что-нибудь новое, мощное. Похожим образом он создал вампиров и гибридов. Подробностей я не знаю, но он проводил манипуляции над этим бродягой, но, потеряв со временем интерес, бросил его умирать где-то в Спонтвельте. Когда же оказалось, что он выжил и стал чудовищем, да ещё и опасным, Форскер просто наложил на него пару проклятий, ограничивающих его существование. Гору, кстати, благословил он, а металл в ней появлялся сам по себе со временем. Но теперь заклятия рассеялись и твоей подружке стоит больше дорожить своим оружием.       — Развёрнутый ответ, неплохо. Тц. Почему под... — он забыл название острова. — Санзоку стоит склеп валькирии?       — О как. — голос весёлого бога помрачнел, стал спокойным и серьёзным, сухим, низким. — Я и забыл, что ты там побывал. Где меч, кстати? Верни, будь добр.       — Проебал.       — Серьёзно? — ухмылка и флёр возвратились. — Ну, пожалуй, в твоих катакомбах найти его будет даже сложнее. Сангридр была покарана Лалайей за попытку бегства со службы. Упокоиться под тем бубликом было её последним желанием.       — Почему ты не уничтожил меня, как магистров? Почему ты не предотвратил мои действия? Ты ведь мог.       — Без последствий не бывает ответственности. Как может развиваться душа, если её ошибки исправляет божество? Чтобы чему-то научиться, нужно ощутить результат, к которому ты не хочешь прийти вновь. Жизни стариков подходили к концу. Твоя же ещё была далека от завершения.              Деглан понимающе вздохнул.       — Ты прав. И всё же ты сдержал Мару тогда, не позволил ей вырваться за пределы Верт-Ривьера.       — Ответственность ответственностью, но ты об этом узнал много позже. А мучить людей только затем, чтобы дать тебе повод подумать, даже более кровожадно, чем приносить их в жертву ради укрепления своего эго.       Белиал резко сорвался с места, взмыл у него за спиной и, хватая под руки, поднял на ноги, тут же возвращаясь на пень и опираясь на него руками так, чтобы выгнуться назад.       — Позволь и мне задать тебе вопрос. Что ты чувствуешь?       — На удивление, я ощущаю облегчение. Но я не... Не совсем понимаю, почему.       — Думаю, тут достаточно просто ощущать. — он встал на пень и, поманив мимикрита рукой, материализовал зубах трубку. — Напоследок хочу тебе кое-что посоветовать. Твоя жизнь была аморфна и однообразна, пока ты зацикливался в себе и слонялся без ума по миру. Но тишина — богатство кладбищ. Где жизнь, там и копошение. Тебя ждут новые испытания, новые события, жизнь снова пойдёт колесом. Я советую тебе подготовиться к этому, успеть отдохнуть и поступить так, как ты посчитаешь нужным. Удачи, Деглан аэн Элетайн. Напоследок я дарю тебе кое-что взамен глаза, который ты не можешь вернуть.       Втянув дым из трубки, Белиал ткнул Деглана в глаз через повязку, а затем дунул из трубки ему в лицо. Когда дым рассеялся, никакого Белиала уже не было, а стеклянная тишина вокруг превратилась в ворох шершавых свирелей.       Покинув поляну, он вышел из зарослей и обнаружил Томику краем глаза внизу, сидящей под скрюченными кронами пепельно-сиреневого дерева, из почек которого прорастали крупные фиалковые плоды. Лишь сейчас он заметил, что её волосы были обрезаны у плеч. Он опустился рядом с ней, она сразу прижалась. Они слиплись и даже не заметили, как сплелись в объятиях. Некрепких, но достаточных, чтобы чувствовать тепло друг друга.       Он наконец понял, почему ему стало легче на душе. Где-то на подкорке возникло понимание, что он не один. Что его не отринули, даже зная всё то, что он тщился забыть, от чего бежал. И даже от того, что он попросту вновь взглянул назад, словно бы порвались цепи, приковавшие его к неподъёмному камню. Он больше не тянул бремя на спине. Он ощутил свободу. Принял реальность и она сразу стала ярче.       — Я боялся, что, посмотрев на прошлое снова, я вернусь в тот оцепеняющий кошмар. Боялся, что если кто узнает, то я вновь стану тем, кого презираю даже я сам. Но теперь во мне нет ни страха, ни сожалений, ни тяжести. Я думаю о том, что было, и осознаю, что это прошло. Словно я вырвался из болота, в котором лежал долгие часы, боясь барахтаться и увязнуть. А в итоге меня столкнули в глубину, я всё равно забарахтался и смог выплыть.       Дерево, под которым они сидели, располагалось на утёсе к западу от Хербергота. Край Огненного моря на горизонте окрасился в янтарь.       Держась за руки, они встречали рассвет. Улыбаясь, Томика, убрав руку от Деглана, потянулась к бедру. Он сперва не понял, что это значит. Она дёрнула из ножен обломок своей сабли и, взяв обратным хватом, воткнула в землю под углом в сторону Деглана. Он, недолго думая, потянулся к её сумке, вытащил из неё обломок Хвадвюра и воткнул его крест-накрест. Затем снял с шеи медальон в форме головы сарагвила и повесил его на эфес её клинка. Томика тогда сняла с пальца кольцо и поместила его на шип-навершие его клинка. Солнечный диск выдвинулся в центр треугольника между клинками и их руками на земле.