Последний вечер

Ветер, никогда не согревавший в тех краях, страшным холодом бился о прибрежные камни. Неизменно спокойное, на сей раз море беспрерывно хлестало берег свирепыми волнами, утягивая в мрачные пучины всё, чему не посчастливилось быть забытым близ ледяных вод. Лишь яркого цвета дом, тугими корнями поросший в земле недалеко от моря, упрямо не двигался с места. И хотя поначалу его обитателям казалось, что вот-вот озлобившийся ветер снесёт их пристанище до единой дощечки, они успели смириться, не первый час беседуя об отвлечённом. — Впервые вижу, чтобы погодка здесь настолько разгулялась, — словно пытаясь слезть с нежеланной темы, девушка отвернулась к окну. Гроза там бушевала такая, что ей никак не удавалось найти себе места — Точно всё будет в порядке? Сидящая за столом собеседница поднялась, сокращая расстояние между ней и подругой по беспомощно скрипящим от невесомых шагов половицам. Она села на подлокотник старого кресла, наклоняясь, чтобы успокаивающе сжать чужие руки. Её ладони были тёплыми, разливающими ощущение безопасности по телу той, кто давно утратил его. — Не меняй русло разговора, — собеседница ласково шептала, складывая ноги на чужие колени и крепко прижимаясь плечом к зажатому плечу — Я говорю, что ты страдаешь от того, что у тебя в груди совсем тихо, понимаешь? Ты постоянно пуста, как привидение, твоё сердце совсем не горит, а значит, не способно освещать тебе путь в чёрные дни. Из-за этого страдаю, когда ты уходишь, — она почувствовала, как от неё начали неспешно отстраняться, и горестно улыбнулась — А ведь из нас двух не я живая — Я и не Данко, чтобы этим пылающим угольком людей из мрачного леса выводить, — напрягшаяся телом в стремлении покинуть кресло, девушка ядовито усмехнулась — Оставь ты уже эти сказки. Моё сердце не горит, потому что так и должно быть, потому что оно качает кровь, а не бензин. Смирись уже — В таком случае, прошу, оставь меня сегодня одну Вдруг руки, отчаянно пытавшиеся согреть её, механически ослабли. Тяжко вздохнув, героиня покинула хижину через картинную раму на стене, как делала это сотни раз, и вернулась в давно покинутую кипеньем жизни комнату, где соседская кошка снова растормошила всё её вещи. Опять она так торопилась, что забыла закрыть окно. Перед сном ей внезапно вспомнилась легенда, рассказанная однажды дорогой маслянистой подругой. О юноше, бахвалившемся безупречно чистым сердцем на залитой солнцем площади, и старике, полном убеждения для заявления, что сердце высокомерного мальчишки по красоте и близко не стояло рядом с его. Суть легенды, так и не понятая девушкой до конца, заключалась в том, что старческое сердце было полно ран, шрамов, сшитое по клочьям из кусков сердец тех, кого взаимно любил старец. Сердце юноши же, которого слушательница с самого начала скептично окрестила идиотом, было без изъяна. Не тронутое ни терзаниями, не любовью. Героиня, с трудом уснув к подходу первых лучей солнца, поутру стала собираться на работу, впервые не горя желанием проведать нарисованную обывательницу. Однако взгляд, мельком брошенный на самый ценный предмет её интерьера, заставил что-то внутри оборваться. Цвета картины, ещё вечером наполненной сочными красками, померкли. Пейзаж изменился. Впервые в жизни она отказывалась верить глазам. Тут же бросилась к полотну, стала нещадно долбить по холсту, как по запертой двери, и, раздирая горло, кричать, сдавшись истерике. Когда же девушка успокоилась, то в последний раз провела обессиленными пальцами по красным обломкам. Перед тем, как навсегда занавесить пыльной тканью эту невероятную частицу прошлого. С прощальной слезой, одиноко скатившейся с щеки, она впервые в жизни услышала шумный стук, разрывающий грудную клетку в клочья.

***

В мире картины не было никаких развлечений: ни парков аттракционов, ни кафе, ни игровых залов. Одним словом, полное или частичное отсутствие радостей жизни. Зато там всегда было чистое небо, мирно плавающие по нему облака и неизменно стоял единственный домик, воздвигнутый художником на приветливых скалах. Когда-то девушка обещала незнамо откуда явившейся обитательнице холста найти способ вызволить её из плена красок и накормить лучшим в городе мороженым, которое они купили бы по протоптанной к колесу обозрения дорожке, по обыкновению весело смеясь. Она не позволяла себе отдаться мечтам, пусть в душе бережно хранила надежду на момент, когда они, держась за руки, вышли бы в реальный мир, с его настоящим небом, настоящими радостями и горестями. Тогда бы, героиня клялась себе, она разрешила себе открыто рассказать обо всех чувствах, что спрятала вглубь себя, и больше ни дня не прожила бы в страхе обжечься о не к месту запылавшее трепетным огнём сердце. Однако в жизни неумолимо наступал момент, когда то, чего ты не в силах изменить, становилось неотвратимым, а принесённые шрамы, которые когда-то казались тебе далёким уродством, с течением времени должны были превратиться в красоту прожитого опыта. Но время — ограниченный ресурс. Оставаясь наедине с собой и не умея им распоряжаться, некоторым оставалось лишь жалеть о случившемся, а их слёзы вновь и вновь окропляли раны не убывающей солью, не оставляя тем и шанса затянуться.