И почему я постоянно во всё это ввязываюсь?

Четыре утра. По всем законам здесь должно быть пусто. Ангела обмоталась полотенцем и, когда вышла из душевой кабины, устало села на скамью в раздевалке. Овервотч заботился о своих сотрудниках. Давал им всё – в том числе необходимое на случай, когда покинуть пределы здания не было ни сил, ни возможности, ни желания. Это было очень хорошо для доктора Циглер, не очень – для Ангелы. Ей почти не осталось места. Один час для себя – так она условилась. Женщина достала из сумки с вещами книгу. В ней – очаровательная закладка, полная жёлтых птичек, и тексты – уже не очаровательные, но строчка за строчкой нависающие всё больше. Красивые, но впитывающие в себя её усталость, как облака, и так переполненные водой, принимают новую. Она всегда читала Бодлера, когда ей грустно. – Малейший островок, завиденный дозорным, нам чудится землей с плодами янтаря,– мизинцем и большим пальцем она удерживала страницы, пока вода, уже остывшая, продолжала стекать с волос дальше, по плечам, порождая мурашки. – Лазоревой водой и с изумрудным дерном. Базальтовый утес являет нам... – Заря, – закончила за неё О'Доран и Ангела вздрогнула, удивлённая присутствием коллеги. Затем нахмурилась. Это было несмешно и совсем не вежливо. Циглер, – со своими мокрыми волосами, в одном полотенце, в четыре утра в голос читающая стихи, – была здесь не для неё. – Это было обязательно? – огорчённо захлопнув сборник, она обернулась. Ирландка и так была значительно выше Ангелы, теперь, стоило бы ей подойти, она бы и вовсе над женщиной нависала. Но Мойра не подходила. Только стояла чуть в стороне и спокойно смотрела. Встретив её взгляд, Циглер уловила в нём нечто странное – и усталость, что сейчас сковывала и её плечи тоже. Одна бессонная ночь на двоих. Не то что бы Ангела хотела делить с О'Доран хоть что-то. Мойра едва уловимо пожала плечами – другого ответа не последовало. К чему им эти гляделки? Пора разбрестись по кабинетам, продолжить работу, забыть об этой встрече, об этих стихах и такой глупой, почти что неловкой паузе. Вздохнув, женщина опустила взгляд ниже, тут же наткнувшись на расстёгнутую рубашку коллеги. Ох. Она отвернулась и вниманием возвратилась к сборнику. Пальцы сжали обложку, не решаясь ни раскрыть книгу, ни отложить её в сторону. – Я смутила вас, доктор Циглер? – её голос спокойный, с тонкими вплетениями лёгкой насмешливости, брошенной свысока всех её 182 сантиметров. – Это не смущение, а правила приличия, – усталое недовольство как самый честный из всех ответов. При чём тут смущение, они в раздевалке. Само название уже намекает на то, что здесь может происходить. – Как скажете. Ангела тихо фыркнула. «Просто уйди, я не хочу с тобой ни разбираться, ни разговаривать». Мойра никуда не ушла. Только села напротив, демонстративно, почти как Ангела, повернув голову в бок. Воздух теплом на коже отзывался на присутствие женщины. – Я и дальше буду читать, – от Ангелы это прозвучало почти как угроза. Кому она угрожала из них двоих – вот вопрос. – Это было бы прекрасно, – просто ответил ей голос, принадлежащий Мойре. Две женщины, одна на другую не глядя, сидели напротив ровно столько, сколько смогли, прежде чем за окном начало светать, а риск встретить кого-то третьего критически не возрос. Когда этот момент настал, Ангеле уходить не хотелось. «От сладостей земных – Мечта еще жесточе! Мечта, извечный дуб, питаемый землей! Чем выше ты растешь, тем ты страстнее хочешь Достигнуть до небес с их солнцем и луной.»