И почему я постоянно во всё это ввязываюсь?

У Ангелы Циглер работы хватало. Более чем. И оттого каждый раз возникал закономерный вопрос, где бы взять силы, чтобы замечать сверх порученное, или в перерывах думать о чём-нибудь, кроме чашки травяного чая и тёплого одеяла. Но она замечала. Отслеживала холодные взгляды Мойры, схватывала краем уха тихое ворчание Аны, собственные мысли ловила на этот счёт. Рисовала в блокнотах схемы, озаглавленные именем Маккри, а после подчистую стирала ластиком. Ангеле это не нравилось. На балконе стоять будет холодно, она поняла это, едва ступив на порог, и скрестила руки на груди в защитном жесте – закрываясь не то от холода, не то от мужчины. – Это такой новый способ избавить меня от вредной привычки, док? – Маккри усмехается, зажав сигару в зубах, и это слышно в его голосе, хотя сам он не оборачивается. Только выдыхает дым, опираясь на перила и наблюдая за чем-то в надвигающихся сумерках. Ангела подходит ближе, вглядывается в доступную ей часть лица. – О чём ты? – ей правда интересно, и она готова слушать, не приправляя это снисходительной насмешкой, отследить которую в адрес Джесси от некоторых других не составляло труда. Он бросает на неё быстрый взгляд. – Запретить мне курить в медицинском отделе, а теперь принести его с собой. Ангела смотрит на свой халат и улыбается. Мягко так улыбается, как ковбою ей улыбаться приходилось только в лазарете, а не за его пределами. Впрочем, если она «всегда носила лазарет с собой», есть ли разница? – Как тебе здесь, Маккри? С нами. – Крыша над головой, никто не жалеет патроны моему револьверу и свободный ветер, поглаживающий полы шляпы. Что ещё нужно для счастья? – он отмахивается, кончик его сигары разгорается ярче, а Ангела невольно – так, между прочим, – думает: если он попадёт к ней в отдел надолго, сколько ему понадобится времени, чтобы запах табака напрочь убил любое воспоминание о медикаментах. Думает о том, что чистая радость свободы от пожизненного заключения вряд ли проявляется именно так. – А в остальном? – Ангела ёжится от холода, окидывает взглядом неизменно ковбойский наряд, пускай даже чёрных оттенков, и выжидающе молчит. Долго молчит. – Поразительная внимательность, док, – Джесси не выдерживает, но и на вопрос прямо не отвечает, – только пожимает плечами. – Я думаю, это профессиональная деформация, – Ангела не давит, ей это ни к чему. Да и они не друзья, чтобы вот так легко заняться душевными копаниями спустя пять-десять минут разговора. – Нет уж, – Маккри фыркает и разворачивается к ней. Из чистой вежливости дым выдыхает в сторону. – Уверен, в тебе всегда это было. И, по правде, чёрт знает, что ещё он имеет ввиду. Ангела разводит руками – ни опровергнуть, ни согласиться. Отворачивается. Воспроизводит в уме все свои схемы: общую информацию, линии взаимодействия с членами их команды, список недавних достижений. Теперь, видимо, её очередь смотреть вдаль на слабые персиковые отсветы у самого горизонта. Зачем она пришла? Глупый вопрос. Ана, пускай и в шутку, говорит, что если выложить Ангеле Циглер мозаику из нуждающихся щенков, она постелет себе в ванной, но кровать и кресло предоставит им. Ангела была не согласна, да и Джесси на нуждающегося не похож. Но, пожалуй, каждый заслуживал того, чтобы его захотели узнать. – Не хочешь выпить чаю? – доктор, за ухо заправляя светлую прядь, поворачивается к нему и принимается растирать свои замёрзшие ладони. – Я поставила чайник. – Только если разрешаешь доливать из фляги, – он тушит сигару и, усмехаясь, задумчиво скребёт подбородок механическими пальцами. –Не думаю, что это вкусно, – Ангела смеётся, тепло и открыто, и недоверчиво морщит нос. – Заодно и проверим.