Что ты сможешь отдать за то чтоб уснуть

      Честер лезет пальцами себе в горло, и вынимает оттуда, наконец, эту... Штуковину. Она стояла у него поперек глотки все утро, весь день и весь вечер – пока они с Маком бегали как ужаленные по району, опрашивали, допрашивали, вынюхивали. Честер передохнул только когда Мак вдруг решил разворотить морду какому-то мужику.       Постоял у зева подворотни. Покурил.       Дым обнимал колючую дрянь у него в горле, и Честер харкнул кровью на тротуар. Вытер рот рукавом.       – Опять кровь из носа пошла, – соврал он Маку.       У Мака тоже шла кровь – мужик рассек ему скулу кольцом, кулаки у него были в ссадинах. Как будто стенку хуярил.       – Ты голову закинь. Мне мама говорила...       – Да уже все.       Потом они ввалились в участок и даже выплюнули Прайсу на стол какие-то отчеты.       Вечером им идти в магазин – за пельменями, молоком и хлебом; и Честер зайдет еще в лавочку на углу за зеленым кофе. Он их, вроде как, крышует. Ребята любят, как по утрам пахнет зернами – по всей квартире – и не любят, как воет и ноет сакс на джазовой волне Чета.       А сейчас он сидит на полу в туалете участка, согнувшись над толчком. Он заляпал кровью и слюной подбородок, ворот рубашки, ободок унитаза. *Штуковина* в его дрожащей руке тоже дрожит.       Кто-то входит, улыбчиво бросив – "минуточку, офицеры" – и Честер слышит, как течет вода. Хейдельстам мурлычет себе под нос детскую песенку про пионера с трубой. Повезло.       Честер прочищает горло, сплюнув в унитаз еще один красный сгусток.       – Хейдельстам, – хрипит он.       Трант оглядывается на него. Дверь кабинки не закрыта. Честер – бледный как смерть, его колотит, колотит прям судорогами. Ну и кровь, конечно. Трант на секунду *почти* перестает улыбаться.       – Офицер! Что случилось?       – Тч-ч, – Честер прикладывает грязный палец к губам, – вопрос по делу.       Хейдельстам поднимает еле видные брови. Честер подзывает его к себе, и поднимает перед лицом Хейдельстама *это* – сюрприз – как будто вынимает букет из-за спины. Было бы смешно если бы не было так грустно.       Трант прокашливается, как будто это *у него* в горле растет всякая дрянь, а не у Чета.       – Я думаю, вам стоит обратиться к месье Готллибу...       – Хейдельстам, – Честер сует стебель ему прямо под нос, – что это?       Трант осторожно берет – он только что помыл руки. Но, конечно, он видел и не такое. Он давно работает со спецотделом. Он видел гораздо... гораздо хуже.       Скользкие беленькие цветы облепляют широкий стебель – их много, много-много, они колются, и неясно как они все, большое соцветие, влезли Честеру в горло. Чертовщина какая-то. Бледная хуета.       – Я не то чтобы сведущ в ботанике, – предупреждает Трант.       – Да ладно, – отмахивается Честер, – все ты знаешь. Знаю, что знаешь.       Хейдельстам не отвечает, но сует цветы под кран чтобы промыть и хорошо рассмотреть под светом дребезжащих ламп. Задумчиво хмыкает. Честер ждет. На его руках засыхают слюна и кровь.       – Это и правда нетрудно, – наконец говорит Хейдельстам, – цветы каштана... Каштана Островалийского, если быть точным. Знаете, в сквере перед Академией...       Он осекается, когда видит, как Честер смотрит на него.       Хейдельстам берет его под локоть и, наконец, помогает подняться с пола; Честер морщится от боли в голове – это от потери крови – но бормочет что-то навроде "спасибо". Трант пытается вернуть ему цветок.       – Слушай, – говорит Честер, – выбрось, будь другом?