Что ты сможешь отдать за то чтоб уснуть

      Сателлит-офицер Честер Маклейн лежит на полу в коридоре клуба. Воздух воняет мочой и разлитым пивом, от ковра несет старостью, пылью, ботинками. Его пальцы – в веснушках, с треснутыми костяшками, с желтыми уголками квадратных ногтей – колупают втоптанные в ковер ворсинки.       Синий, зеленый, розовый. Раньше тут стояли игровые автоматы. Такой ковер кладут там, где стоят автоматы.       Но теперь здесь клуб – теперь здесь танцуют, ебутся и месят рожи – и ничего не делает б-дзынь и не загорается когда в щелку кидают монету. В самом центре протоптана тропа до ссальника и обратно; там ворсинки сносились до бесцветной трухи.       И башка сателлит-офицера Маклейна все еще варит. Мимо него проходят кроссовки и туфли, каблуки и платформы. Он прикрывает глаза, и узор из света, вылившийся с танцпола, превращается у него под веками в узоры на старом ковре. Его подбрасывает от басов.       Он думает о чем-то – об автоматах, о Буги-Стрит, о цветном ковре; о том, как у него стоит на грядущую мясорубку Возвращения; о том, как ему было семь, а потом шестнадцать, а тридцать не будет никогда; даже о том, как хочется блевануть – и все вдруг складывается, ясно и ярко и четко, как если бы кто-то поднял приемник и поймал станцию, как если бы кто-то заговорил ему прямо в ухо... И он слушает. Он слушает. Он – самый бухой приемник по ту сторону Серости.       Но проходит минута. Мысль выскальзывает из него как рыба, как молочный зуб, а басы не перестают, и блевать хочется только сильнее.       Сателлит-офицеру Маклейну кажется, будто что-то течет у него из уха. Течет – и расплывается по ковру как цветная липкая пленка на поверхности Эсперанс.