Purple Days / Пурпурные дни

Пурпур пенился вокруг него в вихре фракталов, привычная боль поприветствовала его как старого друга. Вскоре стало очевидно, что что-то пошло не так. Здоровенная дыра пробила самую сущность Пурпура; отверстие, что вело далеко наружу, за ним виднелась лишь всепоглощающая тьма. Сильный ветер словно выжигал вихри Пурпура, замораживая поломанные кости Джоффри, замедляя скорость мышления, так будто ледяные порывы ветра обдирали заживо саму его душу. Джоффри закричал бессловесным криком, пока потоки холода обдували его, и начал терять рассудок, чувствуя будто его «я» начинает растворяться. Боль была хуже любой агонии, которую мог причинить Пурпур, как бы жестоко это ни было, Пурпур не стремился испарить его холодными ветрами. Он увидел порванные края той сущности, своего привычного проклятья, что лопотали вокруг той дыры, как обычные куски ткани на сквозняке из открытого окна. Джоффри уже давно смирился с окончательным концом жизни. Он сделал свой выбор, принял все последствия. Он отказался жить словно испуганная крыса. И сказал «нет» мелодии отчаяния. Он сделал выбор — стоять до последнего вместе с братьями. И погибнуть вместе. Это справедливо. Генерал должен умереть вместе со своими людьми. Подумал он с грустной улыбкой, несмотря на нестерпимую боль. Пока его сознание медленно растворялось в пустоте, Джоффри последний раз посмотрел вокруг, оценивая невероятную обширность и сложность запутанной структуры, названной им Пурпуром. Он подумал, что это самое грандиозное произведение искусства, когда-либо виденное человеком. Он разглядывал непонятный танец векторов и фракталов, многомерных фигур, которые даже самые опытные архимейстеры геометрии не смогли бы вычислить, или вообще понять, вдруг ледяной ветер заставил его опустить глаза и боль немного уменьшилась. Это уже почти конец… Он увидел нечто странное на грани поля зрения… обрывки Пурпура на краях дыры, извивающиеся, растущие и уменьшающиеся одновременно. Они растягивались до бесконечности на секунду, а потом сразу возвращались к почти прежней длинне, но чуть дальше от начальной позиции. Пока они продвигались сквозь разрывающую черноту, Джоффри пришел к поразительному выводу. Пурпур… каким-то образом восстанавливает сам себя. Коварные жгутики Пурпура снова начали подтягиваться к нему; большинство сдувал в сторону тот Ледяной Ветер, но части из них удалось достичь цели, и такая знакомая, почти родная боль начала возвращаться. Генерал должен погибнуть вместе со своими людьми… подумал Джоффри, слегка сопротивлясь их присоединению к костям, нет, к самой душе, желая только, чтобы всё это наконец закончилось навсегда. Хороший день для смерти, прошептал один из воинов вблизи него за мгновение до того, как строй легионеров ударил по отряду Ходоков. Пурпур и Ледяной Ветер дрались за его душу — в течение секунды или может и вечности, трудно сказать — когда дыра в самой структуре Пурпура постепенно затягивалась сама собой, уменьшая интенсивность Ветра, который словно начал терять силу. Джоффри как-то мог чувствовать уколы боли и невероятный холод от того процесса ремонта, когда боль вдруг стала невыносимой и все вокруг затянуло белой пеленой. Он внезапно очнулся посреди заснеженного помещения; карикатуры на его старые покои в Красном Замке. Казалось, что лед покрывает все доступные поверхности, и он почувствовал, как конечности теряют чувствительность через душераздирающие укусы мороза. Так, кажется, что я попал в ад, где белые Ходоки держат души своих рабов. Подумал он, несколько удивленный такой перспективой. А я считал, что боль в конечном итоге исчезнет, подумал он и поднялся из замороженной кровати и взял свой старый, слишком сильно декорированный кинжал со стола. Легионер всегда должен быть при оружии, подумал он удовлетворенно от воспоминания, не имея сил сдержать дрожь, еле передвигая ноги, ступни словно горели от ледяного пола. Если боль от холода должна была служить некой своеобразной формой наказания в этом посмертии, то это его никак не впечатлило. Важнее было другое — он не знал, где оказался… но он до сих пор был самим собой. Джоффри. С этой вдохновляющей мыслью он продвигался сквозь лед и снег, держа кинжал в левой руке. Полу-забытые воспоминания начали выныривать из глубин памяти, пока он двигался по столь знакомой комнате; каждый следующий шаг давался все труднее, словно холод постепенно вытягивал последние остатки жизни из тела. Он ударил по двери несколько раз, вдруг они сами по себе распахнулись. Джоффри сделал еще один небольшой шаг, чувствуя необычную легкость в теле, как будто он постепенно взмывал вверх с каждым следующим шагом. — Хороший день для смерти… — прошептал он, слегка улыбаясь ослепительному солнечному сиянию за теми дверями. Джоффри начал падать на пол, силы таяли словно снежок под струей воды. Свет что-то сказал, унося его прочь, каким-то образом прогоняя холод. — Наблюдатели… звезд… и … их… бдение… — бормотал он, снова оказавшись на полу. Юноша тяжело моргал, когда свет, казалось, отступил, постепенно превращаясь в очень знакомый силуэт. — С… Са… Сандор.? — пробормотал он смущенно. Ну конечно, он тоже здесь. Что можно сказать кому-то, кого ты так сильно подвел? Джоффри через силу вспоминал такой знакомый язык Семи Королевств, смакуя слова, которые так давно не произносил: — Я… прости меня… — произнес он, когда неожиданная темнота полностью окутала его. *** Джоффри слабо шевелился, пытаясь сфокусироваться на чем-то слева от него. Оттуда исходило… тепло. Он услышал как там что-то гудело, время от времени потрескивало, когда благословенное тепло приходило с той стороны волнами, иногда почти обжигая левую щеку, а иногда едва ощутимо. Джоффри обнаружил, что ему не хватает слов для описания того, как удобно он сейчас чувствовал. Ближе к концу осады в Крепости запасы дров почти закончились, и у него не было достаточно людей, чтобы делать быстрые вылазки за ними… Это было то, к чему его душа стремилась, спокойствие и тепло огня. Он мог бы наслаждаться этими двумя вещами в течение всей жизни… Но любопытство, как всегда, взяло верх. Почему я вообще до сих пор могу думать… я уже должен был бы исчезнуть, как пыль на ветру… размышлял он. Само понятие загробной жизни после смерти уже казалось абсурдным для Джоффри после всех тех жизней, кроме этой последней, которая была такой завершенной. Перспектива вечного существования, с сохранением сознания посреди бесконечного пурпурного моря… даже при отсутствии боли… ужасала его в такой степени, что видимо никто из живых людей не мог бы этого вообще осознать. То, что он увидел, каким-то парадоксальным образом только делало такую перспективу еще более странной. Он видел сущности, которые находились за пределами человеческого понимания. Исследовал бесконечность и невероятный масштаб ночного неба… Видел послание и произведения искусства, оставленные силами, что могли мыслить категориями за пределами самого времени. Он видел… вещи, практически кристально чистые концепции невероятной сложности и могущества… Джоффри имел сильные сомнения, что принятие и осознание человеческим умом всего этого может быть доступным жрецам и шаманам, которые трактовали это все в течение известной истории. Подумать только, чтобы такие сущности обращали внимание на верования и поклонения от таких ничтожно маленьких существ… И все же, он был здесь. Где бы это "здесь" ни было… Джоффри вяло пошевелился, борясь с тысячью паутинок, которые словно оплетали все его косточки. Он смог повернуть голову набок, пытаясь раскрыть глаза, которые были как будто чем то приклеены. Наконец это ему удалось, и он начал быстро моргать от яркого света пламени в камине. Прекрасное зрелище веселых огоньков заставило глаза немного прослезиться, пока в голове была буря эмоций, которые не поддавались описанию. Он медленно моргнул и почувствовал, как одинокая слеза медленно потекла по щеке, завороженно вглядываясь в красно-оранжевое пламя. — Принц Джоффри? — неожиданно сказал кто-то с справа. Джоффри медленно повернул голову на другую сторону того, что, как он понял, было кроватью. Очень мягкой, очень удобной, очень необычной кроватью. Сбоку стоял Сандор, опираясь мечом об пол, как будто он стоял здесь на страже. Мужчина выглядел озабоченным, произнося что-то к кому-то за пределами поля зрения, но быстро обернулся к принцу. Джоффри попытался заговорить, но смог издать лишь тихий писк, словно звук сломанной флейты. — Вот, выпей это, — сказал Сандор, осторожно помогая ему отхлебнуть воду из чаши, которую взял с невысокого столика возле кровати. Джоффри пил маленькими глотками, делая паузы между ними. Он видел слишком много раз, как легионеры захлебывались и проливали воду от спешки. — Сандор, — наконец смог произнести он, — Ты тоже здесь… — добавил юноша, чувствуя себя немного более комфортно с каждым новым словом родного языка. Сандор просто поднял бровь, как всегда, когда чувствовал смущение: — Не переживайте, принц Джоффри… — он запнулся, глядя на мокрые щеки парня, — Великий мейстер говорит, что с вами все будет хорошо… — быстро добавил он ласковым голосом, словно пытаясь предварительно успокоить его, как малого ребенка… но это ему не удалось. Джоффри едва слышал те слова, вглядываясь в лицо давнего напарника: — Они до тебя добрались, насколько я понимаю… — прошептал он, прежде чем намек на улыбку появился на лице, — Я не знаю, где мы оказались, старый друг… но все будет хорошо… пока мы все вместе… все будет хорошо… — прошептал он, неистово моргая, когда услышал отдаленные шаги и в комнату внезапно окутала тьма. *** Состояние, в котором оказался Джоффри, было очень странным. Сумасшедшие видения вихтов, песчаных бурь и просторных, темных океанов часто менялись тихим уютом маленькой, хорошо прогретой комнаты, которой он ранее никогда не видел, и ее посетителями. Иногда он задумывался, не лежит до сих пор на той замерзшей равнине, вспоминая частицы своих предыдущих жизней? В последний раз, перед крепкими объятиями белых Ходоков. Тени прежних жизней часто навещали его. Сандор почти всегда присутствовал в той комнате, его привычная фигура служила успокаивающим средством для нервов Джоффри после бесконечных фракталов и перекошенных лиц культистов или белых Ходоков. Великий мейстер Пицель был другим частым гостем в этом тихом чистилище, хотя старик выглядел несколько иначе, чем в воспоминаниях Джоффри. Выражение глаз казались более осторожным, даже настороженным. Однажды он даже увидел Тириона среди теней и света, но то было лишь мимолетное мгновение. Как не странно, той тенью, что больше всего повлиял на него, была его мать. Она вошла в комнату сразу после того, как Джоффри переместился сюда, за мгновение до того прервав безнадежную битву с призрачными вихтами и оскалившимися шрайками. –… Мама? — бездумно спросил он, когда она села в кресло возле кровати. — Я здесь, милый, — сказала она, касаясь его волос с нежной улыбкой на устах, скрывая безграничное волнение. Горло Джоффри почти мгновенно что-то скрутило, грудная клетка дико расширилась, а из глаз потекли слезы. — …Мама, — прошептал он, где-то находя остатки энергии подняться в постели и обнять ее со всех сил, и молча заплакал. Несмотря на все прежние махинации и интриги, которыми она занималась… как будто тысячу лет назад, мать всегда любила его. Её тепло, ласковые нашептывания, крепкие объятия на дрожащем теле, они словно возвращали его в более простые, более приятные времена. Она пахла теплым, безмятежным утром. Время, когда солнечный свет казался золотым, словно ярче. Несмотря на все ее грехи, мать всегда любила его… И он купался в той любви, в тепле, которого так отчаянно нуждался, почти забыв о этом ощущении. Даже если она была всего лишь тенью или галлюцинацией, Джоффри все равно максимально наслаждался ее присутствием в тот момент бесконечного покоя. Пока дикие беспорядочные видения и воспоминания исчезали и его силы понемногу возвращались, он все чаще возвращался к этой комнате, медленно принимая невероятный вывод. –… Я… Я жив… — бормотал он с бесконечным унынием. Джоффри словно онемел, когда Великий мейстер Пицель последний раз проверил его состояние и произнес вердикт — что состояние здоровья в норме, и они оба, мейстер и мать, наверное уже в сотый раз спросили его насчет того, что случилось. Старый мейстер допрашивал его, как никогда раньше, постоянно сверяясь с книгами и свитками, и бормотал сам себе. Пицель выглядел совершенно другим человеком. Джоффри не мог избавиться от того неловкого чувства, что доминировало в его теле с момента, когда он достаточно пришел в себя, чтобы вспомнить все. Он чувствовал себя слабым, почти раздавленным. Минимальные упражнения, которые он выполнял чисто по привычке в комнате, невероятно истощали его, а тело чувствовалось неуклюжим и слабым. Самым странным из всего была возможность снова видеть двумя глазами. Он часто ударялся о мебель, а иногда имел проблемы с определением расстояния до предметов на линии зрения. Но физические неудобства, которые он испытывал, были пустяками по сравнению с тем, как он на самом деле себя чувствовал. Когда его впервые вывели из комнаты, Джоффри двигался почти как в тумане, слепо моргая к каждому встречному лицу или предмету. Он знал, он чувствовал эмоционально, инстинктивно, интеллектуально… Джоффри точно знал, что прежняя жизнь могла быть последней. Он содрогался от мыслей о неизбежной бездне, о самом масштабе значения… несуществования, небытия… и смирился с этим. Он нашел определенную суть в этом. Но теперь это все куда-то исчезло. Его как-то спасли от загребущих, ледяных лап белых Ходоков, чтобы жить дальше, когда все его друзья и братья погибли, исчезли, превратились в вихтов… а точнее их воспоминания и сами сущности были стерты до нуля и заменены силой Пурпура. Каждый раз, когда он вдыхал воздух, он словно насмехался над их жертвами. С каждым новым ударом сердца он предавал их веру, их доблесть и храбрость. И теперь, это все начнется снова. Смертоносная, оглушительная тишина вечных снегопадов. Незаметное воскрешение мертвых. Мелодия отчаяния. Падение Человечества. Долгая Ночь. И даже смерть не освободит его от созерцания такого будущего… только потусторонние объятия белых Ходоков смогут остановить это. Осознание этого всего было бы достаточно, чтобы свести с ума и значительно более сильных, чем он, людей, или по крайней мере так ему казалось. Все же, после мысли о возвращении в то благословенное состояние бессознательной кататонии в течение целых лет, что он пережил в начале своего пути… было очевидно, что это не сработает. Поэтому он решил «продолжать службу», как он это делал в предыдущие годы, через баранью упертость, сосредотачиваясь только на повседневной рутине. Странность его бодрствования подчеркивалась окружающей обстановкой. Красный Замок одновременно выглядел, как старое, давно знакомое место, и как нечто новое. Принца переполняло постоянное ощущение дежавю, когда он бродил по коридорам и комнатам, кухням и сторожевым башням. Основа его родного дома оставалась неизменной, но внутри разума Джоффри поселилось необычное, скрытое ощущение нереальности окружения. Когда привычная ежедневная жизнь вернулось в Красный Замок, когда группы мейстеров и часовых перестали проверять его покои, и слуги перестали перешёптываться о его состоянии, зато перешли на обсуждение последних ссор между Робертом и Серсеей — тогда Джоффри внезапно обнаружил, что он, будто через силу, погрузился в свою старую жизнь. Это все ощущалось как какая-то роль в ранее сыгранной пьесе, где реплики были прописаны одновременно причудливо и непонятно… а ещё в придачу текст был частично забыт. *** А раньше наши обеды были такими же… неудобными и напряженными?  Подумал Джоффри, механически поедая свое блюдо, быстро и эффективно пережевывая каждый кусочек пищи. — Я рад видеть, что ты восстановил свой аппетит, парень, — сказал Роберт, скользя в своем огромном кресле, словно ища более удобную позу. Как же тогда я к нему обращался? Джоффри спрашивал сам у себя с небольшой паникой, несколько мгновений просматривая воспоминания, но понял, что не имеет никакого представления. Ваша милость? Нет… Отец? Он положил вилку возле серебряной тарелки и посмотрел Роберту прямо в глаза. Король же был господином всех семи королевств, в конце концов, это требует определенного выражения уважения. — Да, отец, — сказал он, кивая. Вот так, кратко, но емко, — думал он, ища что-то, чтобы запить еду. Однако Роберт очень странно на него посмотрел. Возможно все-таки стоило сказать "ваша милость"… Джоффри пожал воображаемыми плечами, потянувшись в сторону кувшина с оранжевой подслащенной водой правой рукой. Вместо того, чтобы взять емкость — он неуклюже опрокинул кувшин, заливая водой Мирцеллу и часть стола, брызги разлетелись из-за силы толчка. — Твою мать! — выругался он и встал, пытаясь избежать потока жидкости, пока она не намочила одежду. Его проклятая рука была слишком короткой, а двигать пальцами правой руки было словно шевелить кирпичами. Джоффри кивнул ближайшей служанке, которая сразу бросилась к столу с куском ткани, подошел на шаг и взял салфетку из ее рук, что почему-то странно дрожали, и сказал «спасибо», разворачиваясь к столу. Он вытер часть стола, которая была ближе к нему, прежде чем заметил напуганный взгляд Мирцеллы, что сидела сбоку и практически не двигалась. Она даже не обращала внимания на то, что значительная часть её платья намокла из-за воды. — Вот дерьмо… прости, Мирцелла, — проговорил он, присев возле нее, и вытер несколько капель, попавших ей на щеку. Ему сразу стало очевидно, что Мирцелла смертельно испугана. Её руки задрожали еще сильнее, когда он вытер немного воды той салфеткой, тем временем трое слуг убирали беспорядок на столе. Почему-то она была очень напуганной, но старалась держать себя в руках. Это напомнило ему о кучке девушек-сироток, которых оставили в Крепости Рассвета: храбрые малышки, которым было некуда идти, испуганных почти досмерти перспективой встретить демонов, но убежденных в намерении защищать свой дом, даже когда это означало лишь починку одежды или кипячение воды на кухне. Они посвятили остаток того времени, который ещё могли прожить, какой-то своеобразной несокрушимой преданности, более чистой, чем даже у опытных ветеранов, и это не обошлось им без последствий. К моменту последнего боя, после месяцев суровой зимы и голода, что скручивал кишки, все они уже умерли. Легионеры пытались делиться своими пайками с ними, но те дополнительные порции в конце как-то оказывались перед ранеными солдатами в больнице или перед растерянными ночными стражами. Джоффри вспомнил одну, которая обычно прислуживала ему с едой, когда он ужинал с остальными своими братьями. Чжан, маленькая девочка возрастом видимо десяти лет, с кривыми зубами и улыбкой, полной трепета, что облагораживала ее черты, когда она подавала ему еду так, словно класть кашу Серебряному Льву было достижением, о котором такая хорошая девочка, как она, могла мечтать в своей жизни… — …фри. Джоффри? Джоффри? — кто-то снова позвал его. Принц слегка покачал головой, возвращаясь к реальности, и осознал, что до сих пор стоит на колене перед Мирцеллой, рука до сих пор касается дрожащего тела. Матушка смотрела на него с выражением взволнованного недовольства, а Мирцелла отодвинулась в кресле как можно дальше, едва сдерживаясь от истерики. …Ясно. Она боится меня, — осознал он и сел обратно в свое кресло, пробормотав: — Извини. — Все хорошо, — пискнула она, медленно овладев собой, и Джоффри покачал головой, до сих пор приходя в себя от яркого и очень живого воспоминания. Роберт и дальше всматривался в него, медленно пережевывая кусок оленины, а Серсея еще раз переспросила, все ли с ним в порядке. — Все в порядке, матушка, — ответил он, испытывая стыд из-за потери контроля над собой. — Джоффри, — неожиданно начал Роберт, оставляя свою оленину, и слегка наклонился вперед, — Что там произошло в твоей комнате? — спросил он, почти умоляя; король выглядел почти так же, как Джоффри чувствовал себя в глубине души. Горло Джоффри внезапно сжалось, словно он физически был не в состоянии произнести ни слова. Он проглотил слюну, глядя на напуганных Мирцеллу и Томмена, на встревоженную Серсею и смущенного Роберта. Я воскрес после смерти, — он обдумывал фразу. Я стал свидетелем конца света и всего живого в нем. Я видел часть древнего механизма невероятного масштаба, видел потустороннюю угрозу, которая поглотит нас всех… Оно приближается, приближается, и времени остается все меньше… оно придет и мы, скорее всего, никак не сможем остановить его. Он пристально посмотрел на брата и сестру. Что это им даст? Заставит бояться до потери сознания, пока Белые Ходоки наконец не придут за ними? Или Роберт вообще не прислушается к нему — или передаст в цепкие лапы Великого мейстера Пицеля, и тот постоянно будет поить его маковым молоком для забвения? Это вообще что-то изменит? Или ему просто стоит повторить заново всё, что произошло в Крепости Рассвета? Джоффри слегка склонил голову, переводя взгляд на Роберта: — Не знаю, отец, я просто лег спать той ночью и проснулся посреди холода, — повторил он свою бессвязную отговорку. Роберт не ответил, возвращаясь к своей оленине. Очевидно его не удалось обмануть, и Джоффри это знал. Что же король сделает теперь? Подвергнет пыткам собственного «сына»? Стражи и мейстеры обыскали его покои, словно бандиты в поисках золота, но так ничего и не нашли, за исключением костяной таблички, которую Великий мейстер забрал себе с фанатичным выражением лица, считая ее зацепкой ко всей этой головоломке. Джоффри не спорил. Если Пицель сможет что-то узнать о той пластине, то принц полностью поменяет свое негативное впечатление о этом старике. Однако поиски и допросы слуг не прекращались в Красном Замке… с отрицательными результатами. Что или кого они вообще надеялись найти? Какого сумасшедшего мага? Тайную секту Алхимиков? Наемного убийцу, что носил с собой на плечах глыбу льда? Он сомневался, что стражи и сами знали, что ищут. Алхимики же… нескольких из них всё же привели в замок, чтобы проверить его покои, но безрезультатно. Даже приглушенная ярость его матери (то, что он мог слышать из своей постели) постепенно уменьшилась, время шло и привычная жизнь медленно возвращалось. Он извинился и встал из-за молчаливого стола, который ему надоел из-за того, как они смотрят на него, словно на какого-то чудика. --- — Семь Преисподен, что тут у вас творится! – взревел Джоффри, резко останавливая своего коня. — Вихты, господин! Они появились словно из ниоткуда! – воскликнул трехлучник, что нес раненого офицера. — Они пытаются разделить караван на две части, генерал… – пробормотал раненый луч. Джоффри выругался и погнал коня вперед, управляя зверем лишь одними коленями. –Сабу! Формируй клин со своей конницей! – закричал он, уставившись на огромное море вихтов, что пытались разделить его формацию. До Крепости Рассвета еще оставалось не одна неделя пути, и если мертвецы окружат и разобьют их тыл, то это вероятно приведет к гибели Экспедиции задолго до прибытия домой. Сабу двинулся вперед во главе невозможной смеси гарнизонных кавалеристов, конных разведчиков и тяжелых верблюжьих всадников, которая выполняла роль ударной силы формации, утвердительно кивая, когда Джоффри присоединился к ним. Большинство всадников перед этим уже отбивали атаку вихтов на голову колонны. — Мы должны соединиться с тыловыми солдатами, идите за мной и не прекращайте убивать, пока не увидите живых! За Рассвет! – проревел он, пришпоривая коня вперед; воины поддержали его воем и тучей стрел по орде вихтов, чьи крики поднимались до самых небес. Джоффри кричал, гоня коня на ряды мертвых, их перекошенные фигуры становились все ближе, зловоние гнилой плоти все усиливалась, и бесконечная серая масса окружила его со всех сторон, рубя, кусая и отрывая куски плоти, пока Джоффри кричал приказы своим людям, которых те все равно не услышат, как бы громко он не орал… Он выпрыгнул из кровати с приглушенным криком, перекатился, вскочил на ноги с движением водного танца и бросился наружу из палатки, держа меч в руке. Джоффри уже собирался потребовать доклад, когда заметил, что испуганный красный плащ не был легионером. — Ох… вольно, солдат… — неуклюже произнес принц и убрал руку с плеча парня, отходя на шаг назад. Вокруг простиралась ночь на Королевском тракте, темноту немного разгонял лишь свет от факела в руке часового и множество звезд на небе. — Все в порядке, мой господин, вокруг всё спокойно, — ответил красный плащ, очевидно пытаясь успокоить себя, однако он и далее не отводил взгляд от меча в руке Джоффри. — Да… да, конечно, — сказал Джоффри, склоняя голову, и пошел вперед, обеспокоено. Он нашел немного утешения в траве под ногами и теплом ветере летней ночи, двух привычных ощущениях, что вместе с механическими движениями ног облегчили попытки успокоить его сердце. Это был лишь сон… Лишь воспоминание… Он остановился возле дерева на краю большого, беспорядочно разбитого лагеря, всматриваясь в звезды. Юноша глубоко вдохнул и оперся спиной об ствол, обдумывая это все. Те, кто стоит на страже… Он просто так стоял там, чувствуя всепоглощающее одиночество, а звезды мерцали в ночном небе и сердце билось в груди, даже и не думая замедляться… — Ты выглядишь так, словно можешь упасть в обморок, племянник, — лениво прокомментировал зрелище Тирион с другой стороны дерева, поднимая штаны и завязывая пояс. — Дядя! — вырвалось из Джоффри, когда он отпрыгнул от дерева, рефлекторно поднимая меч в защитной стойке. — Я не знаю, что тебе рассказывал мой брат, но меч не даст тебе какой-либо защиты от холода, племянник, — произнес Бес, удивляясь отсутствию одежды на Джоффри, за исключением штанов. — Дядя… — пробормотал принц. В этой жизни они встречались лишь несколько раз, и в половине случаев он был слишком слабым, чтобы поддерживать содержательный разговор. Джоффри разрывался между желаниями обнять старого засранца или убежать прочь в слезах… пока не вспомнил… кем он был в этот момент жизни. Одиноким. Внезапно в приступе самоанализа он осознал, как неспокойно дядя смотрит на обнаженную сталь. — Я… Мы вообще-то почти и… не общались… — сказал он неуклюже, положив меч на траву возле дерева, и сел на землю. Джоффри не знал, что Тирион думает об этой ситуации… ведь увидеть, как старый Джоффри бродит по лагерю словно кот в клетке, с мечом в руке, видимо не означало бы ничего хорошего. Озабоченность на лице карлика в течение нескольких секунд боролась с заинтересованностью, и заинтересованность в результате победила, когда он неуверенно сел на траву возле юноши, вместе с ним разглядывая звезды. — Имеешь настроение для созерцания, племянник? — спросил он с легким выражением недоверия в голосе, которого бывший Джоффри пожалуй бы и не заметил. Юноша вдохнул полной грудью и откинулся спиной на ствол дерева, его глаза несколько расфокусировались, когда он разразился коротким, самоуничижительным хохотом: — Ты и понятия не имеешь, дядя, — сказал он. Любопытство очевидно окончательно взяло верх, когда Бес прислонился ближе: — Ради богов, а этот новый настрой не имеет ничего общего с событиями, о которых половина слуг Красного замка сплетничала в течение прошлой недели? — спросил он. Джоффри повел челюстью из стороны в сторону, словно кусал особенно большой кусок той оленины Роберта: — Да… — произнес он. Принц так давно жил с этим грузом, что уже считал невозможным для себя кому-то это все рассказать. Тирион помолчал минуту, видимо расставляя определенные новые факты в голове, прежде чем слегка кивнул самому себе и посмотрел на парня. — Если будешь испытывать потребность чем-то поделиться… — начал он неуверенно. Джоффри улыбнулся и повернул голову к дяде: — Спасибо, Тирион, — сказал он с печальной искренней улыбкой , чем кажется еще более смутил Полумужа. Он потом прямо там и уснул, прислонившись спиной к стволу, под теплыми порывами летнего ночного ветерка, который приятно обдувал кожу. *** Вид принца, одетого в легкий доспех и вооруженного одновременно мечом и булавой, заставлял многих собравшихся в караване удивленно поднимать брови. Джоффри на то не обращал внимания; он чувствовал себя полностью обнаженным каждый раз, как даже просто задумывался о выходе наружу без брони и чего-то тяжелого для ломания черепов. Он молчаливо тренировался в одиночестве, в ранние часы перед рассветом, используя булаву и одноручный меч, чтобы вновь вернуть в обиход правую руку. К сожалению, его движения, приглушенные возгласы и случайные проклятия обычно собирали небольшой круг желающих взглянуть на это дневное (или скорее ночное?) зрелище. Даже когда он попытался сменить место тренировки поближе к палатке, то все равно привлекал внимание нескольких красных плащей и штормовиков. За одним постепенно пошло другое… — Держи верхнюю стойку! Нет! Подними выше, черт! — воскликнул он, пригнувшись под турнирным мечом и бросился вплотную к часовому из штормовых земель, где длинный меч терял свое преимущество за счет длины, и несильно ударил того по шлему своей булавой. — Засчитано! — крикнул он, когда стражник отшатнулся, держась за голову от неожиданного удара. Воин быстро сел на землю посреди десятка других солдат, что так же имели на себе разнообразие синяков и мелких порезов. Ну, это же их вина, на самом деле. Взгляды солдат заставляли его чувствовать себя неудобно, так будто они увидели, как солнце утром поднимается на западе… Это было просто неестественно, и теперь они сидят перед ним, внимательно слушая, на небольшой площадке… — Вы просто недостаточно агрессивно бьётесь! Вы не можете рассчитывать на то, что противник допустит ошибку из-за усталости! Научитесь убирать его со своего пути как можно быстрее и двигаться дальше к следующему врагу, — добавил он, повернулся обратно и продемонстрировал движения на деревянном манекене, собранном из метел и ведер, на котором он оттачивал удары, еще до того, как получил эту необычную аудиторию. Он сделал ложный выпад и два раза уклонился от воображаемых ударов (ударов, которые в воображении Джоффри всегда ассоциировались с неистовым визгом вихтов), прежде чем приблизиться с обратным парированием и ударить молотом по «голове» мишени. Деревянное ведро взорвалось шепками во все стороны, а манекен завалился на спину, а Джоффри перепрыгнул через манекен и повторил мощный удар, превращая всю верхнюю часть манекена в груду обломков, когда ещё дополнительно с полдюжины раз ударил по противнику с рычанием. Он отшатнулся назад, тяжело дыша, а тело приятно как будто горело изнутри, легкие не справлялись с непривычным истощением. Джоффри посмотрел в небо, словно желая расправить грудь пошире, чтобы вдохнуть побольше благословенного теплого воздуха, пока легионеры утопали в собственной крови и крылатые вихты поднимали вверх несчастных солдат, которым не посчастливилось отбиться от формации; зловещее гудение песчаной бури, которая приближалась, поглощало все остальные звуки, и он снова вдыхал полной грудью, теплый воздух приносил с собой самое приятное ощущение, что он когда-либо испытывал… — …Мой принц? — произнес кто-то позади него. Джоффри крутанулся на месте, останавливая меч возле чьей-то шеи и поднимая вверх булаву, уже готовый к синхронному ломанию-и-отрубанию головы, но в последний момент остановился, осознавая, что шея принадлежала живому человеку, а не вихту. — Никогда не подходи так из-за спины. Никогда! Понял? — спросил он беднягу - красного плаща с дикими глазами, однако без всякого следа угрозы в голосе. Это было хорошим предупреждением, ведь Джоффри не был уверен, что не убьет следующего человека в такой же ситуации. Даже сейчас, в глубинах разума, чей-то голос громко кричал, требуя дважды ударить, чтобы отделить голову от тела. Принц опустил свое оружие вниз; тот голос, возможно инстинкт, быстро потерял громкость и исчез бесследно. — Д-д-да, мой принц, — пролепетал солдат и медленно отошел назад. — Что случилось? — спросил Джоффри. — Н-е, я имею в виду, вы казалось… отвлеклись лишь на минутку, ваша милость, — ответил тот, и несколько других зрителей утвердительно кивнули, сохраняя нейтральные выражения лиц. — А-а… Видимо, я немножко увлекся, не так ли? — спросил он риторически, а затем вернулся, поднимая манекен. Куча древесины выглядела так, будто уже не могла выдержать собственный вес… — Ну, так что всегда проверяйте, враг действительно мертв, поняли? — произнес он тоном, что обычно вызывал смех посреди его легионеров, но вместо хохота все присутствующие серьезно кивнули. Из-за приобретенного уважения, или из-за страха королевского наказания… он не был уверен. — Уже почти светает… нам лучше сейчас пойти умыться, — сказал он и начал собирать куски древесины, которые будут дровами. Остальные солдаты словно замерли от этого зрелища, но когда Джоффри закончил наполнение первой тележки дровами, то они все двинулись вперед, чтобы помочь. Вскоре все оружие, доспехи и мишени рассовали куда следует, и он использовал тот короткий момент хаоса, чтобы ускользнуть от них к лагерю. Солнце уже начало подниматься над заспанным лагерем, когда Джоффри прошел мимо ночных стражников, хмыкнув в знак приветствия. Красные плащи слегка поклонились в ответ. Ему каким-то образом удалось убедить Сандора просто ложиться спать, пока он будет тренироваться. Всё равно Джоффри находился внутри лагеря… ну, почти всегда. Это было не так сложно, как казалось, Сандор просто утвердительно кивнул, прежде чем пристально вглядываться в его лицо в течение десятка секунд… всё это как-то странно выглядело. На самом деле весь караван словно пытался держаться немного подальше от него, так что Джоффри потратил немало времени на размышления, пытаясь понять, что он делает не так. Возможно это все из-за доспеха, — думал он печально, ослабляя ремни нагрудника, позволяя тому упасть на землю вблизи ленивых вод Зеленого Зуба. Он думал, что старый Джоффри вряд ли бы таскал на себе эту штуку на протяжении всего пути от Королевской Гавани до Винтерфелла… Или все-таки таскал бы? Возможно я тогда носил легкую кожаную броню… а может только ужасно непрактичные роскошные одеяния. — Он не мог вспомнить. Я же точно имел при себе меч, даже дал ему имя… какое-то дурацкое, вроде Мамина Вуаль или Золотой Коготь… А может то был меч из валирийской стали, который они перековали из Льда Старка? Это все сводило с ума, словно он находился посреди невероятно огромной браавоской театральной постановки, где все актеры помнили свои роли, кроме него. Джоффри отбросил навязчивые мысли, карабкаясь на верхушку большой скалы, оттуда он осматривал медленное течение Зеленого Зубца, прежде чем спрыгнуть с края, сгруппировался перед погружением в одно из самых глубоких мест. Он погрузился в воду; она смыла прочь грязь и пот, заставляя его чувствовать себя немного обновленным. Юноша бесстрашно поплыл против течения, выпрыгивая из воды вверх во время гребков, словно полностью расслабившись посреди реки. Вскоре он вылез на берег, тяжело дыша; восточное солнце ослепляло глаза, когда юноша откинулся на песок, наслаждаясь утренними лучами и позволяя воде стекать по телу и малом куске ткани на поясе. Тепло и покой… как мало мы ценим такие ежедневные вещи… — думал он с закрытыми глазами, нежась под солнечными лучами. — Ты же на самом деле не он, разве нет? — приглушенно прошептал голосок сбоку. Джоффри почти подпрыгнул, но смог сдержаться после быстрого поворота головы. Там, между несколькими кустами, стояла Мирцелла, на удивление — без привычной септы рядом. — Мирцелла? Что ты имела в виду, спрашивая подобное? — спросил он в ответ и начал одеваться, не забывая свой доспех. — Ты двигаешься иначе, ты говоришь иначе… ты думаешь иначе, — нерешительно добавила она. Ты издеваешься над нами иначе, ты забыла добавить… — невесело подумал он, сев на небольшой поляне и раздумывая, как лучше выйти из этой ситуации. — Устами ребенка глаголет мудрость, хех… — пробормотал он, покачивая головой. — Ты Безликий? — спросила Мирцелла, подходя ближе, словно какая-то новая порция доверия появилась в ней, когда Джоффри не стал оспаривать ее утверждение. Хм, это многое говорит о моей изначальной личности, если она комфортнее чувствует себя в присутствии предполагаемого Безликого убийцы, чем со своим настоящим братом… — Почему ты так подумала? — спросил он с искренним интересом. — Такое говорил один слуга, прежде чем матушка отослала его прочь, — ответила она, остановившись в нескольких шагах от него, кажется точно убежденной, что он был кем-то другим, не старым Джоффри. Надеюсь, того беднягу не сгноили в темнице или не прирезали по приказу матушки на улице… Он засмеялся и откинулся на спину, решив насладиться солнечной ванной, вот еще минуту, и плевать на все остальное. Что же я должен делать дальше, напугать её ещё сильнее? — Это уже по крайней мере третий раз, как меня путают с Безликим… — произнес он с довольной улыбкой. — …Кто еще? — спросила она, с любопытством в голосе. Принцесса подошла еще на шаг, и казалось, немного подумала, прежде чем сесть ближе к Джоффри. — Во-первых, дядя Тирион. Он никогда мне не говорил, но это очевидно по тому, как он вычистил королевскую библиотеку от книг, где упоминался Черно-Белый Дом… то место, где Безликие тренируются, — добавил он, заметив смущенное выражение лица Мирцелла. — Другим был Бенерро, верховный жрец церкви Р’глора в Волантисе… он был настолько убежденным, что я ненастоящий, что запихнул голову в горячую жаровню… вот было зрелище… — добавил он со смехом. — Что?! — воскликнула Мирцелла. — Это правда! Слепая вера делает такое с людьми, — сказал он, снова смеясь. Ага, глупые шутки, вот и возвращается дух Ланистеров! Мирцелла на мгновение засмеялась, прежде чем осознала суть: — Но… ты же никогда… — она замолчала в смущении. — Я не тот Джоффри, которого ты знала, Мирцелла. Я и до сих пор Джоффри, но… это… Это было так давно… — сказал он, слова внезапно будто сами вылетали из его рта, пока он быстро моргал. Что я делаю, черт побери?! Возьми себя в руки, солдат! Но он не смог, зато внезапно осознал, что не может сомкнуть рот. — Я видел многое, Мирцелла… Я видел великих полководцев, управлявших десятками тысяч солдат, колдунов с силами, лежащими за пределами понимания простых людей, я видел чудеса природы такой красоты, что аж плакать хотелось от счастья, и плоды человеческого труда, такие древние, что аж дух захватывает… магию и искусство, открытия и изобретения нашей расы, и тех, кто жил до нас… я видел жестокость и доброту людей во всем их величии, во всей их низости… Я видел такие вещи, Мирцелла… вещи, которые никогда нельзя видеть ни одному смертному… чудовищ изо льда и снега и потусторонней магии, что намерены уничтожить все, что дышит на свете… артефакты из древних легенд, из времен за пределами нашего воображения, изделия таких форм и концепций, что кажутся более реальными, чем ты или я… — говорил он, почти задыхаясь в конце, когда закончился воздух, и слова и дальше лились потоком изо рта. — Вещи, которые я видел, Мирцелла… — он прошептал почти самому себе, закрыв глаза и разглядывая тысячу и одно воспоминание, — Джоффри, которого ты знала, умер давно, очень давно, Мирцелла… — продолжил он, медленно моргая, когда поток воспоминаний наконец остановился. Он посмотрел на нее почти нехотя, против своего желания. Ее словно полностью ошеломило осознание того, что он сказал, хоть и было ей не больше десяти лет. Она выглядела шокированной, возможно от этой внезапной исповеди, и где-то с минуту обдумывала это все в голове. Но то, что она ответила, поразило Джоффри еще сильнее: — Я… Я рада, что он умер, — наконец произнесла девочка тихим голосом. — …Я также рад, Мирцелла… я тоже, — ответил он, глупо кивая головой. Юноша поднялся, прицепил последний ремень доспеха, слегка поклонился сестре и быстро двинулся обратно в лагерь, не имея сил терпеть тишину. Там уже все собирались, и он заметил септу Мирцеллы, что заглядывала за ящики и смотрела между каретами с весьма обеспокоенным выражением лица. Он подумал, что понимает эту бедную женщину, ведь Мирцелла всегда была самой послушной между ними тремя. И наверное наиболее проницательной тоже… а может это из-за юного возраста, она пришла к выводу, недоступному взрослым… "Интересно, что она сделает с моим неожиданным признанием… а ещё интересно, для чего я вывалил всю эту кучу ужасов на десятилетнюю девочку…" Он чувствовал маленькое облегчение морального состояния после того хаотического, краткого описания своих жизней, впервые со времени, когда увидел Пурпур после первой смерти, просто немного облегчивший свой груз, несмотря на случайные предчувствия и отдельные прохладные порывы ветра, доходившие до Королевского тракта с Севера… И теперь время снова двигаться по Королевскому тракту… до Винтерфелла, а потом снова до Королевской Гавани… А потом что? Смерть, Лед, Отчаяние. Джоффри ещё раз покачал головой, позволяя солнечному сиянию прогнать эти мысли из головы, и медленно пошёл к палатке. Там он встретил Сандора, что уже собирался бежать искать принца, и двух слуг, что как раз грузили его пожитки на телегу. Он кивнул Клигану, подходя, взял один из своих сундуков и забросил его на телегу. Когда юноша обернулся за следующим, то застыл на месте от взглядов слуг, словно те и поверить не могли в такое зрелище. — Ой, прекратите! Я же не какой-то проклятый калека! — он почти закричал… но от этого лишь сильнее заволновались слуги. — Вот тебе и на, — пробурчал он.