Purple Days / Пурпурные дни

Неужели характер человека был заранее предначертанным с самого рождения? А его кует кузнец самой жизни — жизненный опыт? Джоффри расставил руки, наклонившись вперед над перилами балкона; громкий шум Ланниспорта едва долетал сюда, на вершину скалы. Утреннее солнце уже выглянуло из-за Желтого Зубца еще несколько часов назад, а вместе с ним в городе проснулись рабочие и лавочники, которые зарабатывали деньги, продавая товар с приземистых коггов, прибывших из Простора или с Железных островов; квадратные паруса покрывали море мозаикой вплоть до самого горизонта. Суда поменьше, которые перевозили рыбаков и ныряльщиков за кораллами, петляли между большими кораблями, словно стайка креветок, избегает тени акулы; их обуревало то же самое желание — желание выжить — как и их больших братьев. Сам город напоминал улей, который бурлил жизнью, но несколько отличный от столицы. Улицы выглядели прямее, а на самых больших перекрестках царили часовые, регулируя уличное движение. Он потрогал ладонью гладкий гранит, из которого был выстроен Утес Кастерли, и протяжно вздохнул. В глубине души юношу мучил вопрос, который преследовал его на протяжении всей жизни. Мейстер Йондлин предполагал, что человек приходит в этот мир чистым, словно листок бумаги, не имея ни капли чернил на поверхности, готовый поглощать все, что мир желает ему предложить. Мейстер Донолд энергично отрицал эту точку зрения, подчеркивая что люди-большие, малые, короли, крестьяне — приходят на этот свет, вынуждены продвигаться единым курсом, который зависел от конкретного дня рождения. Истории их дебатов и дискуссий вращались по кругу в Цитадели даже спустя десятилетия после смерти оппонентов; их последователи и дальше спорили, звоня цепями, переполненными медными и платиновыми звеньями. Джоффри схватил письмо с невысокой скамейки, стоявшей поблизости, и перечитал снова. «Мы нашли ее лошадь мертвой, но что-то затуманивает мое зрение в глубине красной пустыни. Я продолжу поиски еще в течение определенного времени, однако рейдерам придется убираться подальше от всей этой местности, пока чистокровные не осознали, что это наша вина» Он мощно вздохнул, снова смяв письмо в руке. Неужели я такой лицемер? Вся его жизнь была воплощенным экспериментом, о котором мейстер Йондлин и мейстер Донолд могли бы только мечтать; ничтожнейший подонок на белом свете подпал под действие молота кузнеца жизнь, пока не сломался и не изменился. И он все-таки изменился; он нашел себе отца, команду, братство, любимую, и благодаря им всем смог глубоко заглянуть в собственную душу в поисках ответа на тот вопрос. Это все, чем я являюсь? Есть ли еще что-нибудь? Могу ли я измениться? Высокие горы и бездонные моря шептали секреты, проблески ответа, которая поглощала его сильнее, чем Пурпур, сильнее, чем слова глубинных, даже сильнее влияние Красной Кометы. Кто я? Насколько короткий вопрос, столь же долгим был ответ. Мальчик-король, урод, штормовой Король, кровавый Лев, Командир рассвета; все те титулы, которыми его наградил мир. Но были и более глубокие оценки: страстный, мстительный, любимый, жалкий, мечтательный, развращенный, заинтересованный, беззаботный. В конце концов он склонился на сторону Йондлина; разве мог он поступить по другому? Сама жизнь была ответом на этот вопрос, а борьба — диссертацией в подтверждение теории. И все же он посылает наемных убийц по испуганную юную девушку, вооруженную тремя только что родившимися драконами и ложью, так старательно нашёптанною на уши погибшим братом. Он мог смягчить вину; Глира получила приказ пленить, если это будет возможно, вместе и Дейнерис, и драконов, при случае. Но по сути их совместная с Кошельком миссия была четкой, словно солнечные лучи, что сейчас купали тростниковые крыши домов Ланниспорта, чьи остроугольные стрехи и деревянные окна добавляли шарма этому городу. Ликвидировать ее как угрозу, так или иначе. Я приказал убить ее из-за того, что она поступит позже, подумал он. И в этом и заключалась дилемма, не так ли? За то, что она сделает, а не — что сможет сделать. Каждый раз, как он проживал жизнь и мог лицезреть ее достижения, то откровенно ужасался. Казалось, будто смерть, руина и опустошение следовали за Дейнерис, если она имела шанс прожить достаточно долго. А больше всего остальное-безумие. Взбалмошная и раздавленая ответственностью кандидатка в королевы ударяла его родине в спину, словно кинжал, что убивал ослабевшего от болезни солдата. Каждый раз она ломалась. В конце концов, так или иначе, но она теряла рассудок: лишь три дракона были ее советниками. Как мог бы он смотреть в глаза своим легионерам, своим рыцарям, всем его людям и их детям, как мог бы он посмотреть Мирцелле прямо в глаза и позволить событиям течь собственным течением? Юноша снова вернулся к чтению. «Я ее найду в конце концов, даже если придется порыть пески Красной пустыни телами чаек и воронов. Пусть там что ее скрывает, но без лошади она не убежит далеко» Любимая не была женщиной, легко воспринимающей неудачи. Он фыркнул, оттолкнувшись подальше от перил, ощущая теплый бриз, дувший на этой вершине мира. Такая же упрямая, как и я, как кажется. Кто-то мог бы сказать, что они являются двумя половинками одного целого. Он задумался, как бы все переигралось, если бы Пурпур выбрал Дейнерис в качестве орудия. Тогда он в конце концов получил бы кинжал в спину в каждой новой жизни? Турнир Десницы был бы лучшим временем для совершения убийства; г ород полнился золотом, иностранцы и торговцы со всех сторон света собирались на улицах. Жалостливые не имели бы проблемы с проникновением в Красный Замок. Это было бы легко. (Жалостливые — древняя священная гильдия убийц из города Кварта) Боги, в этой ситуации она бы была права. Каждый раз как Джоффри приходил к власти — то приводил Вестерос все глубже и глубже в круги семи Адов. Каждый раз, если его не останавливали, то люд Королевской Гавани погибал: от голода или войны, но и от арбалетного болта, выстрелянного им же с безумным смехом. Жалостливые должны были бы извиниться перед ним, прежде чем заколоть ножами, но по правде это Джоффри должен был бы поблагодарить их, хваля за хорошо проделанную работу. Дейнерис имела бы полное право его убить, не давая парню ни единого шанса. Он сжал кулаки, не чувствуя веса доспеха, и выпрямился. Он не жалел о своем решении. Любое замирение с Дейнерис, даже теоретически рассмотренное, привело бы к новым смертям и разрухе еще задолго до войны за Рассвет. Собственные лорды линчевали бы его, если бы лишь услышали о половине возможных вариантов предложений принцессе-изгнаннице; основа его власти, сама легитимность и право на правление были как бельмо на глазу для рода Таргариенов. Самые верные сторонники Джоффри убили и отобрали земли у ее сторонников; попытка объясниться с Дейнерис, владеющей драконами, была бы равнозначной добровольному отказу от власти, которая была ему нужна. Это было бы совании головы прямо в волчью пасть. Точнее в пасть дракона, в этом конкретном случае. Он с радостью бы посвятил целую жизнь такой попытке, если бы имел возможность. Если бы было время. По крайней мере такой была его отговорка, какой бы жалкой она ни была. Это почти несомненно создало бы больше проблем, чем выгоды, но возможно, лишь возможно, Дейнерис можно было бы задобрить, отдав Драконий камень и Узкое море и провозгласив ее своей леди-протектором. Штормовые земли взвыли бы от злости, Тайвин вероятно бы поднял бунт. Но если бы он мог потратить несколько жизней для этой цели, то возможно смог бы вместе с Сансой провести свою линию без лишнего кровопролития. Но драконы… они все меняли. Рептилии были аналогом часового механизма, который постепенно бы отбирал его власть, передавая Дейнерис, с каждым месяцем, как они подрастали; коварный шепот в уши лояльных лордов, маяк для восстания, что начался бы на Драконьем Камне, а впоследствии затопил бы Королевские земли и распространилось дальше. Смотрите, как они выросли, шептали бы люди. Посмотрите лишь, как выросла мощь Драконьего Камня. Каждый день тот шепот лишь бы возрастал, и не важно, как именно Дейнерис бы отреагировала. Даже если бы она сохранила здравый смысл и пригасила амбиции, даже если бы она была гением риторики и смогла убедить своих лордов не бунтовать… Давление на нее было бы беспощадно, вплоть до того мгновения, когда в какой-то момент, может за несколько месяцев до прихода Иных к стене — то шептание достигло бы точки кипения. Возможно стоит попробовать. Возможно реставрация таки сработает. Возможно я смогу вернуть себе все то, что они у меня отобрали… Джоффри зажег спичку; один из первой партии, изготовленной в мастерских Риверстила. Это изобретение сейчас активно распространялось всем Вестеросом, наполняя его сундуки золотом и заставляя алхимиков плакать от благодарности. Длинную палочку охватило пламя, чадившее едким дымом; мерцающий огонек отклонялся в лево, пока не успокоился. Юноша зажег небольшую кадильницу возле себя-подарок йи-тийского посла в Королевской Гавани. Ароматный дым возвращал воспоминания о палатках и смеющихся монахов, о серых песках под их ногами, и король позволил себе на минутку утонуть в воспоминаниях, пока лист горел в его пальцах. (Кадило или кадильница — изначально в иудаизме, а затем в православном и католическом христианстве, сосуд для каждения — сжигания фимиама (ладана) во время определённых видов богослужений в храме или церкви) Легко было так думать задним числом. Дейнерис никогда бы не согласилась на мир. Время играло на ее стороне и на стороне ее драконов; для чего рисковать и поселиться почти вплотную у Королевской Гавани в пределах досягаемости королевских наемных убийц, когда она могла бы просто подождать? Для чего селиться на Драконьем Камне, когда узурпатор и его псы уже отобрали у нее все, что было. Нет. Дейнерис подписала собственный смертный приговор в тот день, когда вылупились драконы. Это было нечестно. Это делало его лицемером. Но это уже не касалось только его лично. Это касалось всех родственников. Всего континента. Всей расы. Всех тех огоньков, что мерцали в темноте. Он уже не мог полагаться на счастливый случай, не тогда, когда судьба всей разумной жизни зависела от его действий и успеет ли он их совершить. Глубинные не могли посмотреть в будущее вне нашего времени, вспомнил он, чувствуя появление мурашек на коже. Кадило погасло в тот миг, как он взглянул на Ланниспорт. Дед построил хорошо продуманный, процветающий город, своеобразное отражение самого лорда Утеса Кастерли. Интересно, Тайвин часто упоминает о Рейнах и Тарбеках? (Тарбеки — один из вымерших домов Западных земель. Это древний дом с богатой историей, члены которого были известны своим непокорным нравом) Юноша уже был уверен, что узнает ответ после двух месяцев пребывания в этом замке, но сейчас он засомневался. Или дед вспоминал о Элии и Рейнис? Про малого Эйгона, чью голову размозжили о стену? Или он когда-то задумывался, как все могло быть по другому? Задумывался ли он о параллельных мирах, где король Эйгон все-таки достроил свой канал сквозь перешеек, и Тайвин гордо стоял бы возле него, служа как Десница короля в течение лета и зимы? Джоффри двинулся с места гранитным коридором, заполненным золотыми статуями, в сопровождении сэра Робара, своеобразной широкоплечей тени, закованной в серебряные латы. — Не видел той кучки зеленых мальчишек, Робар? Лорд-командующий Серебряных Рыцарей что-то пробормотал, что можно было бы воспринять как облегчение: — Они ждут вас на внутреннем дворе, — а через мгновение добавил, — Отец Небесный, помилуй нас… Джоффри засмеялся, пока они шагали по роскошному красному ковру, углубляясь в высоченную каменную скалу, которой по праву гордились Кастерли еще до того, как Ланн скормил последнего из них богам деревьев. Отдельные из тех потомков благородных родов были на десяток лет старше короля или Робара, но лорд-командующий слишком хорошо понял значение этих слов. После Драконьего Камня. Никакие изысканные позолоченные доспехи в стиле Западных земель не могли убедить Джоффри, что эта кучка является чем-то большим, чем сборище мальчишек, которые собрались перед темной завесой в ожидании боевой славы, не понимая, что темнота сильно бьет в ответ. Марбранды, Крейкхолы, Браксы, младшие ветви Ланинстеров; он мог бы собрать полкогорты лишь из них одних, если бы намеревался расточать войска направо и налево. Это было одно из условий сделки, одно из требований Тайвина, и старый Лев уже на полную использовал эту возможность. Он использовал эту честь как приманку, чтобы избавиться от части знаменосцев и усилить позиции в качестве лорда-протектора; публично выставить себя арбитром и посредником между ними и короной, намекнув, что любые западные дворяне, которые хотели отправить своих сыновей и дочерей в столицу, должны сначала посоветоваться с ним лично. Джоффри не сильно на это обращал внимания; все эти оруженосцы, пажи, рыцари, и даже фрейлины ему понадобятся, хотя он имел подозрение, что даже Тайвин не знал, с какой силой король и королева насядут на них. Всех бездарей сразу отошлют домой; опытные офицеры и бюрократы найдут себе подходящие места. Барышни овладеют искусством лечения и администрирования. Они станут носителями новой культуры на обновленном континенте. Его солдатами в будущей войне. Он скрыл кривую улыбку, кивнув слуге, мелькнувшему словно призрак во встречном направлении. Здесь все так тихо двигались, в стенах Утеса Кастерли, даже когда Тайвин находился на охоте или пировал с вассалами. Они уже получили определенные результаты от своих начинаний, особенно у Сансы. Ее помощницы-фрейлины уже и сами начали набирать собственных помощниц, и теперь сеть влияния, которую плела жена, уже свысока диктовала моду всей стране прямо из Драконьего Ямы. Он уже замечал эффект воздействия даже здесь, в Ланниспорте; от фасона платьев до даже шаблонных фраз. Он предполагал, что сэр Робар от этого не в восторге, так же как и не в восторге от немногочисленных потенциальных кандидатов в Серебряные рыцари. Пока что их отношение колебались от восхищения до зависти каждый раз, как они видели Серебряного Рыцаря, за глаза публично презирая тот рыцарский орден за закрытыми дверями в тавернах и поместьях, хоть и с трепетом шептались о событиях Битвы в Тумане. Сэру Робару придется выбивать это все из их голов, пока они достигнут Королевской Гавани. Вход в текущий кабинет был окружен двумя золотыми статуями; мужчина и женщина держались за руки, формируя арку; каждая фигура имела корону на голове, украшенную различными типами драгоценных камней; Джоффри уловил в этом проявление какой-то извращенной иронии, хотя не был уверен, что Старый Лев заметил это. Забавно, учитывая, что это была основная причина, по которой он лично приехал на Запад. Тайвин выпрямился с уважением, склонив голову, прежде чем занять место на противоположной стороне. — Я думал, что вы покидаете нас сегодня, ваша милость, — сказал он, переводя взгляд на перо в руке и на пергамент на столе. — Так и будет, — ответил Джоффри, снимая легкую накидку с бок; на вершине скалы было довольно прохладно. Он подошел к стене комнаты, чтобы рассмотреть картину, где был изображен какой-то Ланнистер на охоте; оба лорды замолчали во неуютной тишине. Даже сейчас, после двух месяцев постоянного выкручивания рук — Тайвин до сих пор настаивал, что является игроком в их маленькой игре. Джоффри искренне считал, что дед физически не способен сдаться. Король пребывал в хорошем расположении духа, поэтому охотно разрешил деду дописать письмо, предоставляя тому столько времени, сколько нужно. Изображение Ланна Мудрого — которые скорее напоминали собственно Тайвина, чем вождя Первых людей, варга, закутанного в мех — покрывали стены; между ними висели изображения пейзажей Западных земель, полных древних лесов и зеленых холмов, скрывавших овраги да болота. Людей на картинах не было. Тайвин первым начал диалог: — Я устроил вам эскорт до Желтого зубца, они будут ждать вас во дворе. Джоффри не отреагировал, и дальше разглядывая картину. Он представил, где там должна была бы находиться деревня, прямо под склоном третьего холма, там где виднелся сломанный дуб. — Спасибо вам, Лорд, но в этом нет нужды, — сказал он, почувствовав, как глаза сами собой сузились. Он почувствовал, что сегодня не имеет никакого настроения для игр. — Безопасность короны-это главный приоритет для меня. Я настаиваю, ваша милость, — возразил Тайвин, опустив взгляд к письму, так как это дело уже была согласованной. Джоффри мог бы вывернуть этот аргумент, чтобы оскорбить Тайвина, словесно уколов того, что его собственные земли не являются безопасными для путников. Мог бы изменить направление разговора, спросив, сомневается ли тот в компетентности Серебряных рыцарей как телохранителей короля; мог бы пойти на конфликт. На другой день он мог бы сказать что-то едкое в таком стиле; такие утомительные словесные маневры превращались в необходимость, когда он хотел заставить Тайвина на самом деле выслушать его. Его дед всегда старался продемонстрировать пренебрежительное отношение даже в наименее важных дискуссиях; казалось, будто старый лев постоянно пытается напомнить, что он до сих пор владеет инициативой. В стиле общения не было никаких изменений, независимо от того, кто был собеседником: король или крестьянин, безразлично. Однако сегодня у короля не было настроения на это. — Но какой именно короны, Тайвин? Моей или той, что давит вам на виски? Дед застыл неподвижно, зеленые глаза медленно приподнялись от письма. — Как стоит понимать ваши слова, ваша милость? Джоффри прошел мимо картины и уверенно уселся за стол напротив Тайвина. Дед сжал губы, однако не проронил ни слова, когда Джоффри слегка наклонил голову набок и уставился взглядом в Тайвина, глядя сквозь него. — Я слышал определенные слухи. Как будто вы уже подыскиваете нового мужа для моей матери. — И где именно вы услышали об этом? — Это правда? — спросил юноша, встретившись со стальными зелеными глазами собеседника. — Это видимо чьи-то интриги или… — Простого ответа» да «или» нет " вполне хватит, лорд Тайвин. Голова Тайвина на миллиметр отклонилась назад: — Да. Выжимаешь любые щепотки пользы из всего, что имеешь. Худшим было то, что Джоффри на самом деле не мог его винить из-за этого, хотя какая-то темная частичка сознания и шептала на ухо, требуя обнажить меч здесь и сейчас. Он легко отбросил тот соблазн благодаря длительной практике: — Почему вы нарушаете условия нашего соглашения? — спросил он, угрожающе понизив голос. Мгновенная гримаса проскочила по губам Тайвина, прежде чем раствориться и исчезнуть. — Я такого не делаю, ваша милость. Должен напомнить вам, что согласно условиям того же соглашения Серсея снова переходит в дом Ланнистеров, а следовательно под мою опеку как председателя… — Вам не нужно напоминать мне условия, — отрезал внук, наклоняясь вперед к Тайвину, — Потому что я помню мельчайшие детали. И мы договорились, что такие решения нельзя принимать без согласия моей матери, — он мог практически слышать запах его дыхания; ноздри юноши задрожали, когда он наклонил голову: — Она дала такое согласие-или нет? Лорд-протектор Западных земель колебался с полсекунды, пальцы, державшие перо, побелели: — На данный момент пока что нет. Джоффри наклонился еще ближе: — И этот момент не наступит, пока она сама не выскажет такое желание, без всякого принуждения, прямого или косвенного. Вам понятно, лорд Тайвин? — Я не одобряю… — Простого ответа «да» или «нет» вполне хватит, — сказал он, наклонившись так близко, что мог разглядеть, как белизна в его глазах постепенно наполняется крошечными красными прожилками, — Внимательно обдумайте ответ, лорд Тайвин. Простой ответ на простой вопрос, — он понизил голос, — Давайте не будем все усложнять. — …Да, — дед едва не выплюнул то слово, обжигая внука взглядом. — Прекрасно, — сказал Джоффри, становясь из-за стола. Он взял свою накидку, повесив ее на предплечье, — Вы победили в игре, лорд Тайвин. Ваш дом унаследовал Железный Трон, а имя Ланнистеров теперь будет жить в истории, пока на этом континенте будут оставаться живые люди. Он продолжил у двери: — Ты уже выиграл, дед. Наслаждайся этой победой. Не стоит продолжать давление, чтобы не сломать то, на достижение чего ты потратил жизнь. Его глаза опустились вниз, заметив поломанное перо в руке Тайвина и письмо, залитое чернилами. — Прощай, дед. Тайвин напряженно приподнялся, слегка поклонившись: — Прощайте, ваша милость. --- Прогулка до покоев матери оказалась длиннее, по крайней мере так Джоффри казалось. — Не в этот раз, Робар, — сказал он, когда рыцарь уже двинулся за ним. Протест сразу умер, когда он увидел лицо короля. Джоффри один шагал мимо мраморных статуй и искусно вырезанных шкафчиков, испуганные слуги сразу исчезали, лишь увидев его взгляд. Серсея будет жить в роскоши, в окружении искусства, золота и фрейлин из Западных земель. Птичка, запертая в золотой клетке, ради блага королевства. — Сэр Джейми, — сказал он тихо. Настоящий отец выпрямился, склонив голову, и продолжил наблюдать за последними дверьми: — Ваша милость, — сказал он нейтральным тоном. Золотой рыцарь будет охранять золотую клетку, пока кто-то из них не умрет первым. Если Джоффри все удастся, то отец уже никогда не увидит Королевскую Гавань. — Хорошо, что ты караулишь снаружи комнаты, — молвил король. Сэр Джейми нахмурился, но Джоффри качнул головой, проходя внутрь, и захлопнул за собой дверь. Мать была на балконе; она повторяла его же собственную позу, в которой он недавно стоял на вершине Скалы. Однако Серсея смотрела на восток, а не на город; на округлые холмы Западных земель и городки, которые менялись на луга и поля для скота, прежде чем раствориться в лесу в пределах видимости, поглощенного белым горизонтом. — Я отбываю сегодня, матушка, — сказал он, заложив руки за спину. Она не ответила, делая глоток из бокала в руке. Сначала она была там, в Королевской Гавани. Истерика переросла в уговоры во время путешествия по королевскому тракту, но уже у Желтого Зубца ее крики и рыдания заменились молчанием. Он вздохнул, пощелкав пальцами по бедру, пока на устах появилась та умершая улыбка, за которой на мгновение пришла отвратительная гримаса. — Я до сих пор люблю тебя, ты это знаешь? — пусто выдохнул он, — Не знаю, как именно. После всего, что ты натворила… — он буркнул, — все же, до сих пор люблю. Пурпур может пойти к черту, это была тайна, которую он никогда и не поймет. Она не удостоила его взглядом, делая очередной глоток из бокала, пока ветер ерошил ее волосы. Когда-то он любил забавляться ими, когда был мальчиком, боявшимся темноты. Это его успокаивало. Роберт практически не считался с его существованием, но Серсея была его утешением в раннем детстве. Его прибежищем. Она ухаживала за ним во время безумия, сотни лет назад, когда сознание сломалось после ряда самоубийств, когда он потерял желание жить. Она была единственной, кто занимался им и посещал, ухаживая его в постели год за годом, жизнь за жизнью, пока он жил и умирал в молчаливом отчаянии, слишком раздавленный, чтобы даже иметь возможность двигать собственным телом. Вот что она могла предложить. Тишину. Джоффри глубоко вдохнул, в груди словно разлился расплавленный свинец, бурля внутри. Кисти скрутились в кулаки, кольчуга звякнула. Он осознал, что его трясет, что-то продирается наружу из рта, от чего аж зубы стучат. — Я знаю, что я сын Джейме. Она обернулась. Бокал прикрыл мимику рта: — Где это ты услышал такую лживую… — Даже не начинай! — воскликнул он, указывая пальцем на нее. Палец видимо трясся, наруч щелкал о кольчугу. Он снова набрал воздуха в легкие, опуская руку вниз, и вытянулся: — Даже не начинай, — сказал он ломким голосом. Она побелела, словно зимний снег; вино пролилось вниз из полу перевёрнутого бокала. — Не надо врать, мама. Пожалуйста. Никакой лжи, — сказал он, раз за разом моргая. Она прижала ладонь ко рту, глядя на него, словно на бешеного зверя, на какого-то маньяка, требующего правды в мире, где правды не существует, и таким образом тишина вернулась; возможно она и в самом деле не могла говорить об этом без лжи. Что я вообще здесь делаю? Он не знал, однако все равно спросил: — Почему? Он взглянул в ее глаза, как будто она была атакующим рыцарем, и едва произнес: — я хочу знать, почему. Она сжала челюсти, пытаясь скрыть страх, гордыню, жажду и шок. Серсея колебалась, увядая под пристальным взглядом. Джоффри и не знал, что именно чувствует: гнев, разочарование, отчаяние, ярость, любовь. Наконец она ответила. — Он дополняет меня. Я люблю его, Джоффри. Король склонил голову, сжав веки, сквозь которые брызнули слезы. Он приложил всю силу воли, чтобы открыть глаза, как — то сумев произнести привычным голосом: — Прощай, мама. Юноша развернулся, увидев открытую дверь; сквозь нее на него смотрел Джейми, у которого едва не отпала челюсть: — Джоффри, я… — Молчи, — сказал он. — Я должен тебе… — Ни слова. Никогда, — сказал он сдавленным голосом, — иначе я убью тебя. Он так бы поступил. Клянусь Пурпуром и кометой, я убил бы его прямо здесь, где он сейчас стоит. Джейми Ланнистер промолчал, но его глаза рассказали все: страх и тоска, гордость и разочарование. Джоффри заставил самого себя отвести взгляд, прежде чем тот сможет прочесть его эмоции, и пошел к двери, однако сохраняя как можно большую дистанцию с ним. На противоположном конце коридора он встретил лорда-командующего Серебряных рыцарей. — Отправляемся домой, Робар, — сказал он ему. --- Путешествие домой было более медленным, ведь теперь за ними брело с полтысячи западников с каждого дома в этом крае. Как бы Тайвин не относился к Ланнистерам из Ланниспорта, и все же он знал, как убеждать. Джоффри отделился от колонны у Бриндлвуда, отправляясь в соседний лес один. Лагерь был хорошо защищен, хотя здесь было меньше двадцати рейдеров. Пес монструозно улыбнулся, когда увидел его; это означало, что король мог в конце концов прекратить блуждание по лесам в поисках своей жирной добычи; настало время положить конец одному конкретному секрету. Упомянутая добыча лежала связанная с кляпом во рту, постоянно под присмотром не менее четырех человек. Однако сейчас в палатке было пусто, лишь он да паук наедине посреди леса. Это даже звучало как-то поэтично. Джоффри аккуратно вытащил кляп, отступил на шаг и сел прямо перед Варисом, хотя пленный до сих пор лежал привязанный к опорной колу палатки. — Вы пришли лично закончить дело, ваша милость? — спросил мужчина, подвигав челюстью, — Я был бы рад, если бы вы все кончили еще год назад, потому что леса и их маленькие обитатели — это не мое. Джоффри мрачно усмехнулся: — И не сомневаюсь. Здесь обитают не те маленькие птички, к которым ты привык, а? Пленник выглядел ужасно; Джоффри еще никогда не видел его таким худым; кожа обвисла, выглядя жалкой пародией на ту упитанную, напудренную, какой она была в дни службы при дворе. Теперь она содержала отметки ударов сотни ветвей и сотни переездов по лесам королевских земель; тяжелое испытание, даже с учетом того, что похитители никогда специально его не обижали. Слишком опасен, чтобы отпустить на волю, слишком ценный, чтобы прирезать на месте; паучья головоломка оказалась довольно сложной. Как бы то ни было, все когда-то доходит до конца, и пленник это знал так же хорошо, как это знал сам Джоффри. — Пытки не сработают. Думаю, что должен откровенно предупредить вас. — Знаю, — сказал Джоффри, — Тебя никто не будет пытать. Паук свел несуществующую бровь на те слова: — Я чувствую какую-то полуправду за этими словами, о великодушный король. Можете назвать это проблеском интуиции. Джоффри на улыбка стала непривычно мрачной: — Я надеялся, что ты развеселишь меня, прежде чем мы начнем. Паук милостиво кивнул. — Когда ты узнал о романе моей матери? — Еще за несколько дней до ее свадьбы с Робертом, — ответил тот, не колеблясь ни на мгновение, — Их методы конспирации в те времена были более примитивными, чем сейчас. Сэр Джейми тогда неуклюже таскался возле короля на многочисленных охотах, являясь объектом для шуток. Это сработало, словно стимул для их наглости; и то настоящее чудо, что лишь мои маленькие птички увидели их в, гм, действии. Этот мужчина до сих пор сохранял тот уверенный тон, даже сейчас. — И ты хранил эту тайну. — Некоторые секреты быстро портятся, словно сидр, оставленный в открытой бочке. Однако этот конкретный, — Паук запнулся, на его устах возник намек на улыбку. Он уже был мертвецом, и это было известно им обоим; он просто наслаждался моментом: — Этот секрет вызревал как самое ценное Арборское красное, набираясь сил с каждым новым зачатым бастардом. — Усиливаясь в мощности словно дикий огонь, спрятанный под городом, — продолжил Джоффри, — Два взрыва в твоем рукаве, один физический, другой политический. — Как увлекательно, — сказал Паук, — Там, внутри вашего черепа, и до сих пор живете вы, принц Джоффри? Или та штука, что поселилась в вашем теле, полностью уничтожила вашу личность? — он задумался, — Это на самом деле трудно сказать наверняка, так или иначе. — Это все еще я, только постарше, — ответил Джоффри, откинувшись спиной на небольшую подушку, — Я прожил эту жизнь где-то с тысячу раз, сейчас знаю о тебе почти все. Если это и шокировало пленника, то он это не сказал: — Тогда у меня и в самом деле не было шансов. По крайней мере, я продержался дольше бедного Бейлиша. Кстати, где он сейчас? Джоффри не смог скрыть улыбку. Даже на пороге смерти паук выспрашивает информацию. Подобно Тайвину с его гордыней, иногда трудно сказать-или это привычка формирует человека, но или человек формирует привычку. — Возможно течение уже дотянули его тело к берегам Дорна, — Джоффри пожал плечами, — Вот в чем проблема всех тех интриганов, что имели дело со мною; вся их сила заключается в манипуляции информацией, но этот трюк может сработать только один раз. В следующий раз я уже буду готов к этому, а они и не будут знать. Варис моргнул, размышляя над словами, и хрустнул шеей. — Это ужасная новость. Я хоть раз выиграл? Джоффри покачал головой: — Боюсь что нет. Твой фальшивый Эйгон всякий раз погибал, словно щенок. Паук словно окаменел, быстро зажмурив глаза. — Какой же беспорядок он бы совершил, заняв трон, — сказал Джоффри, — Твой двойной секрет мог бы ему помочь в получении прочной основы, но в конце концов… фиаско, — он вздохнул, посмотрев вверх, так словно решил попробовать в последний раз: — тебе это не понравится, Варис. Пожалуйста поверь мне, когда я говорю, что ни ты, ни я… никто из нас не получит от этого удовольствие, — стоило попытаться, ведь то была правда, — Ответь на вопрос, и я так быстро перережу тебе горло, что ты почти не успеешь хоть что-то почувствовать. Все утонет в черноте и ты станешь свободным. Я знаю, я это видел, — добавил он с грустной улыбкой. Паук с вызовом открыл глаза, пронизывая Джоффри взглядом насквозь. — Как ты должен был бы передать приказ выступать для Иллирио? — Уже поздно, — сказал Варис, — Для вас это добром не закончится. — Нет, мы уже не один месяц отсылаем ему сигнал, что ты залег на дно. Он считает, что ты ушел в подполье. Евнух побледнел еще сильнее, красный шрам на щеке приобрел еще более отвратительный вид. Джоффри вздохнул. Он приподнялся, когда ткань позади пошевелилась, и почувствовал подъем, когда увидел жену. — Санса, — прошептал он, крепко ее обнимая, как и она его. — Должна была закончить кое-какие дела в Драконьем Яме, — сказала она, одной рукой снимая капюшон и высвобождая рыжие косы, — Ты как? — спросила девушка, отодвинувшись назад и обняв ладонями его лицо. — Все в порядке. Некоторые старые воспоминания немного потрепали нервы в Ланниспорте, — ответил он, прикрывая ее ладони собственными, — а Дейнерис… — До сих пор никакого следа, — сказала она, качнув головой, — Я найду ее… — Не мучь себя, — сказал Джоффри, успокаивая ее сердце, — Не забывай, что кроме нее у тебя есть еще много чего в жизни. Он мог бы побиться об заклад, что Санса не раз тратила целые бессонные ночи на поиски. — Сколько часов в сутки ты спишь в последнее время? Она попыталась возразить, но Джоффри смотрел на нее, пока жена деланно возмущенно фыркнула и быстро поцеловала его. Это означало, что он выиграл. Боги, как же хорошо быть дома. Юноша скользнул взглядом на Паука, который оцепенело созерцал этот диалог. Ну, по крайней мере достаточно близко к дому, чтобы не замечать разницы. — Ты уверена? — спросил он Сансу. Она кивнула, слегка прикусив губу, и взглянула на Вариса. Пусть будет, как будет. — Извини, но мы должны узнать, — обратился он к бывшему мастер-над-шептунами. — Я ничего не скажу. Джоффри опустил взгляд: — Тебе и не надо будет говорить. Санса встала на колени возле паука, поставив большой палец ему на лоб. — Покажи мне, — приказала она. Вариса эта фраза как будто удивила, и он нахмурился, склонив голову и вдохнул столько воздуха, что Джоффри и не знал, что это возможно для человека. Последовавший за этим ужасный, душераздирающий крик преследовал его в ночных ужасах вместе с взглядом Красного Волка.