ангедония

«Декабрь паршивый в этом году», — зачем-то думает Алтан, глядя на серое солнце. Едва показалось из-за туч. Теперь и вовсе пропало. Белое пятно сквозь мрачные снеговые тени. Совсем не горячее. Алтан усмехается, щуря глаза, но всего на секунду. Сжимает руки в карманах так, что куртка некрасиво топорщится, и продолжает идти. Ноги привычно саднит, в пояснице гудит, но голова ясная как никогда. « Потому что пустая», — про себя замечает Алтан и входит в очередную квартиру. Он бывает здесь стабильно раз в две недели. Обстановка знакомая. Сейчас он снимет куртку, бросит куда-то рядом, пройдет до широкой комнаты, где его уже ждут… —Ах… Не теряешь хватки, золотой, — по-знакомому раздается заглушенный голос сверху, пока Алтан давится внизу. Сейчас он даже не слушает. Его вообще мало интересует происходящее. Еще бы, по несколько раз в день одно и то же…. Долгожданный тихий скулёж, переходящий в стон. Алтан даже на секунду доволен. — Там… в коридоре, — за спиной раздается на выдохе, когда он выходит из комнаты. Увесистая пачка едва умещается в руке и быстро летит в куртку. — До скорого, — бросает зачем-то Алтан на выходе, и выпархивает на улицу. «Пятница — короткий день», — про себя шутит он на ходу, подавая полсуммы из кармана бродяге у остановки. Ни в коем случае не из милосердия, нет. И быстро влетает в автобус. Даже с остатком того, что он получил четверть часа назад можно месяц кататься на такси класса «бизнес». Но ведь Привычка свыше нам дана, замена счастию она.* Только она еще напоминает о далеком времени, когда все было не так. Когда, катаясь в грязном старом пазике, он был самым чистым. Вообще по мере опущения на дно он стал запрещать себе пользоваться любимыми прежде вещами. Не трогал книг, не слушал песен, не ходил в места, где раньше днями мог пропадать. Это страшно — понимать, что отравляешь своим присутствием все, что любишь. Страшно наступать себе на горло. Но так только поначалу. Всем тем, что он позволил себе оставить из прошлого, оказались только автобусные поездки и друг. Сережа. Именно он сейчас открывает ему дверь после пары настойчивых нажатий на звонок. Друг в беде не бросит, лишнего не спросит «Как будто ещё осталось, что спрашивать», — усмехается Алтан, стоя на пороге, пока Сережа проскакивает на кухню. — Кто там, Серый? — голос Олега режет слух. Ответа не следует, только тяжелый вздох предчувствия. — Что там? -снова эхом раздается его голос — а, …опять этот приперся…- пренебрежительно бросает Волков, получая в ответ тишину. Сережа крутится с чаем на кухне, не проронив ни слова. Он не знает, что говорить. Он не хочет скандала. — Серый, скажи ему пусть нá хуй отсюда идет, — высовываясь в прихожую, снова демонстративно громко заявляет Олег. — Я только с него слез, — отзывается Алтан. Почти театральная пауза. Олег моментально приходит в бешенство. На секунду кажется, что он прямо сейчас проломит гостю голову первым, что попадётся под руку. Сережа напугано выбегает из кухни, пролив на пальцы кипяток. Алтан давит смешок, стараясь выглядеть более сосредоточено. Конченая картина. Немая сцена обрывается тихим: — Олеж, давай только не сейчас, а? — лепечет Сережа, упираясь своими мягкими ладошками в плечи Волкова, слегка заталкивая его обратно в комнату. Такое уже не в первый раз. Никто не удивлен. Особенно Алтан. Ну кто в здравом уме будет рад тому, что твой ненаглядный общается с… Он понимает Олега. И понимает, что тот никогда не примет его. Да и не нужно. Алтан сам себя уже вряд ли когда-то захочет принять. А вот Сережа, кажется, принимает. Он вообще похож на ангела иногда. Рыжая душа полна нежности ко всему. Даже к такому как… — Иди, только руки помой, — кивает в сторону кухни Сережа, закрывая дверь в комнату с едва успокоенным Олегом. Алтан не в силах ослушаться. — Чего не позвонил-то? — ставит кружку на стол рыжий, глядя на гостя. — Да я как-то не подумал, что Олег так быстро вернется. По старинке, знаешь… — Знаю, — бросает Сережа. Он тоже на взводе, — он утром приехал. Что-то там со службой опять, куда-то там отправили… я не понял ничего, — он сам его не ждал так быстро. Привык, что его подолгу нет. Все проклятая служба и эта Сирия… — Я могу уйти, если…- недоговаривает Алтан, прихлебвая чай. Создавать Серому проблемы — последнее, чего он хочет. — Да перебесится — успокоится, посиди, — заявляет рыжий. Алтан часто приходит к Сереже, если это можно так назвать. Он почти что здесь живет. Приходит поздно, идет в душ и спать на диван. И все под чутким контролем хозяина. Сережа волнуется, что такой образ жизни его погубит. Алтан знает, что губить уже нечего. И не то чтобы у него нет своего жилья — по сей день есть очень хорошая однушка в центре. С красивым видом на Неву. Но жить в ней как-то неуютно. — Прости за… — зачем-то выдает Сережа, неуклюже обхватывая кружку, — он… Алтан буквально затыкает его жестом. Он не любит, когда Серый унижается, и вообще считает, что перед такими как он унижаться нельзя. С такими-то здороваться не стоит, как ему кажется. Серый не разделяет его мнения. — Он надолго? — чуть закашливается Алтан, когда кипяток жжет истерзанную глотку. — Не знаю, на недели три. — Ты рад, верно? — кивает Алтан Сереже. Он завидует их отношениям. Искренне. Он знает, что не получил бы такого никогда, да и теперь не обретет уже точно. Серый смущается, как ребенок. Он честно любит Олега несмотря на то, что скрываться от людей непросто. И слушать их догадки непросто. И искать оправдания, и доводы, и слухи… Но не тяжелее, чем проводить ночи с кем придется и где получится. Алтан как эксперт готов любого в этом заверить. — Деньжат подкинуть? Сережа смотрит косо. Он не любит, когда так в открытую предлагают помощь. Да, с деньгами туго. Олегу обычно платят хорошо, но нерегулярно. Сережа пока опять без работы. Конечно, проводить интернет бабулькам и фрилансить время от времени он успевает, но доход от такого не сказать что существенный. Алтану же денег не жалко. Он бы все их раздал, если б это вернуло ему его. С первого дня он рассовывает их всем подряд. Деньги, заработанные так, удовольствия приносят мало. Он был бы рад их и вовсе не получать, но эта человеческая настойчивость… Не возьмешь так — пришлют на карту, куда-то переведут, найдут и отдадут курьером. Сложно объяснить, почему не хочешь брать деньги, почему нет «тарифа» и всего прочего, поэтому Алтан берет, в очередной раз стараюсь заткнуть свой внутренний голос. — Ладно, спасибо, — не получив ответа, бросает он, ведь и так засиделся, судя по стуку из-за стены. Сереже еще целый вечер оправдывать его присутствие перед Олегом. А потом, возможно, они будут в обнимку смотреть телевизор. И спать лягут вместе. Дверь приоткрывается со скрипом. — Ты заходи все равно, — как-то виновато произносит Серый, пропуская гостя. — Как скажешь, — лыбится Алтан. Он знает, что не придет, пока Олег не уедет. Не хочется создавать новые проблемы себе и им, — на, держи, — сует он напоследок из кармана пару бумажек, — с Олегом в кино сходите, там вроде что-то про любовь сейчас показывают, — произносит он, уходя. Сережа неохотно берет. Но в глазах благодарность. «Спасибо» говорить он не будет, Алтан такое не любит. Он еще какое-то время провожает взглядом сухую фигуру, пока она не скрывается за пролетом лестницы, и молча закрывает дверь. — Хули он так долго? — резко из-за спины раздается голос с хрипотцой. Сережа чуть не подпрыгивает от испуга, пока сует деньги в карман. — Олег, не надо, — все, что выдает Серый. — «Алег ни нада», — передразнивает его Волков, — да какое тебе дело до этой… шмарамойки? — Олег! — Что? Что?! Еще скажи, что все не так, что он чист, как белый снег, и вообще судьба жестока, да? — Ты не… — Знаешь, это не исключает того, что его перееб… с ним переспало пол-Питера, а ты с ним носишься как мамочка-наседка, оправдывая каждый вздох, — резко обрывает Олег, скрываясь за дверью в комнату. Сережа — нежная душа. Сережу ранят грубые слова. Он привык к нападкам на Алтана, он слышит подобное не в первый раз, все терпеливо глотает и снова встречает его, как ни в чем не бывало. Но это не исключает того, что ему больно. Даже сейчас он душит слезы, пытаясь избавиться от кома в горле. И пусть Олег хоть тысячу раз прав, это не облегчает тяжести на сердце… Кому вообще нужна правда? Алтан уже открывает дверь в свою квартиру. Прихожая встречает сквозняком и сыростью. Он не был здесь около месяца, может больше. Из еды сухари и вода в кране — Алтану и этого не хочется. Волосы тянет от тугих кос. «Наконец-то их можно расплести, » — с каким-то облегчением думает он, потирая виски. Накосники слетают моментально, умелые руки распутывают черные пряди, поблескивающие золотом волны ложатся на плечи. Да, волосы очень красивые, этот иссиня-черный цвет с теплым металическим сиянием… Но если задуматься, сколько рук в порыве удовольствия вцеплялось в них, сколько раз по ним скользили чьи-то ненасытные взгляды и что с них только не приходилось отмывать, становится тошно. Алтану на это как-то все равно, ведь душ уже принимает его в свои горячие объятья. Кипяток шпарит спину, но Алтану не больно. В надежде хоть на секунду согреться внутри можно и к чертям в котел залезть, да только они, наверное, его даже в ад не пустят. Он сам себе устроил преисподнюю при жизни. Еле доползая до кровати он валится на бок лицом к окну. «Декабрьские ночи такие мрачные, » — на секунду задумывается он. И правду, будто весь Питер опустили в вязкий мазут, который, кажется, вот-вот продавит стекло и ворвется в комнату, окутывая бренное тело. Алтан лежит не дыша, холодно, но даже ноги поджимать не хочется. Вообще следовало бы встать, порастирать мазью саднящие бедра, достать теплое одеяло, может что-то ещё надеть… Но ему не хочется даже открывать глаза. Хочется провалиться куда-то в бездну и избавиться от себя. Но пока получается рухнуть только в сон, как всегда блеклый и спокойный, но в последнее время особенно часто и нещадно напоминающий о прошлом… Чтоб прийти к тому, что есть у него сейчас не нужно много. Всего лишь пара ударов судьбы и неготовность это принять. Дело вряд ли в слабости, скорее в… Да ни в чем. Просто Алтан поехавший и все, он сам лучше всех осознаёт это. «Не думать об этом, » — стучит в висках, когда уже к полудню субботы Алтан, весь распаренный, взмыленный, усердно цепляется сухими пальцами за гладкую стену. Сзади только чьё-то горячее дыхание, неразборчивые слова. Чьи-то чужие руки крепко держат за талию, стискивают резко, почти больно. Алтану плевать, какие дикие синяки он получит. Его больше занимает странный рисунок на стене. «Некрасивые обой, » — замечает он, вглядываясь в серебристо-коричневые полосы, — «Гостиница дорогая, черт возьми, а такая безвкусица, » — да, чувство прекрасного до сих пор в нем есть. И это было бы похвально, если б его сейчас похабно не вжимали в матрас так, будто он ничего не ощущающая кукла. Алтан даже на секунду чувствует себя нехорошо, но прекратить не может. Не он решает, когда начать и закончить, поэтому фокусирует взгляд на шероховатости красной шелковой простыни. Его увлекают детали. Шелк как-то пусто, бесплодно блестит. А вот красный цвет придает ему насыщенности, наполненности смыслом. Красный — цвет любви. И цвет войны, и цвет похоти. Алтану не нравится ни одна из трактовок. Долгожданный рваный выдох, чье-то тяжелое тело валится рядом. Алтан еще минуту лежит, неторопливо помешивая мысли в голове, и идет одеваться. Денег дают меньше, но все равно прилично. Вообще мало настолько щедрых людей, как тот пятничный. Алтан никак в эти мысли не вдается и, набросив куртку, улыбается по-блядски напоследок, вылетая в коридор. День вообще обещает быть долгим, поэтому Алтан с недовольным выражением пялится куда-то возле местного бара. Название «Кают-компания» звучит как насмешка какая-то, придающая ситуации шарм третьесортного сериала из девяностых. Какой-нибудь фильм про бандитский Петербург и деревенскую девочку, попавшую в бордель. Алтан, закашливаясь, смеется. В свое время как раз таким путем не пошел, он все-таки единоличник. Вообще слабо помнится как всё завертелось, но в памяти по-прежнему ярким остается бордовое лицо Юмы и её яростные возгласы. Сестры связаны с братьями, это правда. Они чувствуют друг друга даже на расстоянии. Это было года три назад. И этой ситуации нет объяснения, кроме как «сердце старшей просто почуяло неладное». Алтан знал, что не в стиле Юмы что-то спрашивать прямо, особенно при всей имеющейся власти, недоверии и обилии доступных способов добыть любую информацию. Как бы странно это не звучало, но он просто ждал, когда она перелопатит весь интернет (не без сторонней помощи, естественно), чтобы найти чем он занимается. Алтану даже было смешно наблюдать, как она ищет его под всеми возможными никами, прикрытиями, да под всем чем угодно, но вот только каково было её удивление, когда оказалось, что он даже не скрывал имени. На вебкаме. С вполне «успешными» трансляциями… Он в жизни не видел настолько разозленного человека, искренне веря, что она его убьет в тот же день. Он до сих пор помнит, как Юма сама сорвалась к нему на самолете, и потом всю ночь отчитывала его как обоссавшегося котенка, параллельно делясь шоком от увиденного на его канале. Алтан не уверен, что хоть что-то говорил в свое оправдание. Она, по-видимому, этого не оценила. Скорее всего разочаровалась, когда пыл ярости умерился, и уехала. Алтан вообще не может сказать, когда она ушла, но с тех пор они ни разу не виделись. И даже не звонили друг другу. Алтан сейчас уверен, что она от него отреклась. Он бы и рад сам от себя отказаться, да знать бы как… «Но как же она кричала, господи, » — лыбится скотски он, когда его самодовольно уводит какая-то грубая фигура. И все по кругу. Рука обхватывает сухое тело поперек груди, заставляя встать так, что поясница будет ныть еще дня три. Чья-то властная ладонь не гладит, нет, скорее трет подтянутое бедро, почти срываясь на похабный шлепок, пока над ухом Алтан ощущает горячее дыхание. — Я не люблю, когда молчат, -заявляет холодный голос, побуждая к действию. Алтан, ни грамма не возбужденный и не заинтересованный ни в чем, на удивление тихо прерывисто стонет, пока чужие пальцы скользят по волосам. Рука стискивает упругие косы, принуждая прогнуться сильнее, более явственно отставить зад, и Алтан стонет громче, почти по-настоящему, пока сверху раздается удовлетворённый выдох. Руки скользят по телу, шарятся там, где только вздумается, но Алтан лишь обводит взглядом комнату, продолжая безразлично издавать такие грязные, пошлые звуки. «Интересно, что бы сказал препод философии в том споре, зная, чем я буду заниматься?» — как-то случайно задается вопросом он, вспоминая сосредоточенное лицо в очках. «Бытие определяет сознание, или сознание определяет бытие?» — ухмыляется Алтан, уже стоя на коленях и послушно подставляя щеку под поглаживание шершавой руки. «Бытие первично, » — уверенно отвечает он сам себе, расслабляя глотку под натиском чьих-то напористых желаний. Давится, задыхается, пока комната наполняется короткими сдавленными вздохами. Конченое бытие, согласитесь? «Нет, все же сознание, » — через десять минут спускаясь в лифте, на миг задумывается Алтан, сминая пару оранжево-кирпичных купюр в кулаке. Сознание, конечно. И так же кончено. «До полуночи часов шесть, торчать здесь ещё долго, » — подмечает Алтан. Ему уже как-то надоело. Нет, на еще один заход его хватит точно. А может и на два. Алтан уверенно ждет, когда откроется второе дыхание, а ещё когда кто-нибудь вызовет на дом. Особенно если ехать на другой конец Питера, будет просто сказочно. Почему? Алтан бы и сам рад этого не понимать. Но звонка не следует. Зато к бару неуверенно следует студент, у которого только тысяча. Алтан смотрит немного обнадеживающе и в следующую секунду еле слышно смеется, уводя его в темную подсобку и уговаривая не тратить на него и без того небольшую стипендию… В полпервого Алтан слушает, как свистит чайник на кухне. Надо выключить, но даже дышать не хочется. Еще с минуту поборовшись с ленью, он все же неуверенно доползает до кухни. Чая нет. Сахара тоже. Вливая в кружку кипяток, Алтан шарится по полке, радуясь найденному засохшему батону. Как же смешно: зарабатывать в неделю больше сотни тысяч, а вечерами питаться сухарями. Но Алтану плевать, ведь больной желудок просит хоть что-то. «Завтра надо хоть за дошираком сходить, » — подумывает он, пока макает сухарь в горячую воду. Еще секунда и… вкусно? Даже слишком. И пусть Алтан знает, что потом его будет тошнить, это будет потом. Сейчас на это всё равно. Звучит, как девиз его разрушенной жизни. На секунду появляется мысль о том, что Сережа, наверное, сегодня готовит Олегу борщ. Да, Волков вроде бы любит с салом. И в кухне на миг проявляется приятный запах съестного… «Какой борщ, блять, без пятнадцати час, » — сам себя обрывает Алтан, пялясь на часы. И правда, какой нахер Олег? Или про что там вообще… Свет не гаснет, его никто и не включал. Остатки «чая» в кружке стынут дорожками пара. Соседи сверху наконец-то замолкают. Алтан лежит, но не спит. Хлопает ресницами, разметав темные кудри по подушке. Нет, день в голове не крутится. И эти свойственные всем предсонные мысли не заполняют разум. Усталость ломит кости, но сон не спускается, оставляя Алтана наедине с его пустотой. Ни холодно, ни страшно, никак. Тишина снаружи и внутри. Он не любит такие моменты. «Бытие, во всем виновато бытие, » — еще раз сухими губами произносит Алтан, закрывая глаза. Он ясно помнит потерю матери. Помнит аварию. Помнит переломанные ноги, которые до сих пор ноют от слишком большой нагрузки. Помнит Юму, которая совала всем врачам деньги, чтобы они сделали хоть что-нибудь. Неужели и правда все это было? Этот золотой возраст, вход в период студенчества… И эти грязные руки то ли врача, то ли медбрата, которые будто бы всюду лезут, порочат, пока Алтан лишь скулит. Дергаться больно, дергаться опасно, ноги только-только собрали… Беспомощность жжет глаза, стучит в висках, но Алтан даже не принимает попыток сопротивляться… Все заканчивается как-то само собой. Нет, не случилось ничего непоправимого. Снаружи. А вот что внутри — доходит не сразу. Не всегда обязательно доводить начатое до конца, чтобы сломать. Но знаете, это как трещина. Достаточно поддеть краешек, чтобы при движении расползалось все сильнее… Алтан вскакивает. Темно. Жарко. Трет глаза, доставая телефон. 3:40. Кошмар? Он не помнит. Как и шумов или еще чего-то. Обычно он спит спокойно, не тревожась, погружаясь в темные, гнетущие сновидения. Что не так? Алтан не знает, опуская голову на подушку. «Олег уехал в Москву, » — светится на экране. Алтан в секунду слезает с постели. Каково разочарование сонного разума, когда оказывается, что в четыре утра не ходит транспорт. Алтан, заспанный и какой-то разбитый, стоит у подъезда, думая как быть. «Идти, что уж там, » — решается он, собирая непослушные волосы в тугой узел на затылке. Под ногами поскрипывает иней. Дыхание тает в морозном воздухе. Ночи особенно ясные, безлунные, но и этого не видно за огнями северной столицы. Алтан идет не торопясь, сгорбившись, подобрав руки в карманах под себя — от воды тянет холодом на набережной. Только этой ночью Алтан может себе позволить так выглядеть. Он знает, что некрасивый. И знает, что не слабый и слащавый, каких любят брать, но научился себя преподносить…. «Какая романтичная ночь, «-ускользает мысль от Алтана, когда он вглядывается в Неву. В ней на миг появляется расплывчатый, дрожащий месяц. Или фонарь. Или Алтан не видит нормально, но этот свет все равно добавляет немного странной роскоши его поздней прогулке. Невольно всплывают в памяти времена, когда были только ночи. Безудержные, выносящие рассудок ночи дикого, болезненного подчинения, когда он бился под кем угодно как сумасшедший, шел на любые авантюры и прихоти. Дней он не помнит. Кажется, что солнце в те месяцы вообще никогда не вставало. Он помнит только интимно-желтое освещение от фонаря или фар, фиолетовый свет с подоконников на вписках, красное мигание сотни циферок светофора, но не солнце. Он помнит тысячу лиц — дальнобойщик, студент, рабочий, выпускник университета, возрастной, хорошенький мальчик- но не помнит, как выглядел сам. По чужим словам картинка все же воссоздается: удивительно худой, молодой, но такой вытрепанный в прямом смысле, изнеможённый, с вечно красными глазами и синяками вообще везде, с черным спутанным каре, пряди которого сосульками лезут в лицо… Отказаться от такой жизни нельзя. Можно лишь на время подправить. Вот Алтан и подправил: четыре из шести дней в неделю он — «дневной». А в понедельник — выходной, но завтра воскресенье — надо в ночь… Какой-то график охранника из Дикси, ей богу… Но еще есть время до ночи воскресенья, за которое катастрофически нужно дойти до Сережи, и Алтан идет. Дворы и закоулки встречают ветром, бьющим в худое лицо. Алтан на секунду жалеет, что не носит шапку. И куртка как-то коротковата. Он, ёжась, поднимает воротник, укутывая шею от влажных прикосновений холода. А взгляд прикован к шпилю адмиралтейства… «Острое золото, проткнувшее небо, » — какой-то глупостью звучит в голове Алтана, пока он издалека разглядывает его. До дома Сережи еще немного… Звонок не получает ответа. Стук тоже останется без внимания. Алтан еще раз звонит, надеясь, что ему откроют. Идти обратно по такому холоду не сильно хочется. Семечки и Балтика — русская романтика Алтан даже улыбается, глядя на мусор на площадке. Слова песни вспоминаются как раз кстати… И дверь, наконец, открывается. Заспанный Сережа не сразу понимает, кто перед ним, моргая и заправляя волосы за уши. Он ничего не говорит, просто жестом зовет в квартиру. Алтан сбрасывает куртку прямо на пол, следуя за трущим глаза Серым. — Стелить? — вопрос летит в никуда. — Да я и так могу, — присаживаясь на давно облюбованный диван, шепотом бросает гость. Сережа ещё секунду стоит, вникая в его слова, но лишь произносит: — Можешь у меня лечь, только не сильно раздевайся, — и ероша рыжий затылок, уходит к себе. Алтан в ахуе. Он, наверное, с подросткового возраста не спал с кем-то в одной постели просто так. Просто спал. В прямом смысле. Он даже не очень понимает, что значит «не сильно раздевайся». Звучит так же как «тапки покорми и шило пополоскай». «Чего блять?» — задается вопросом воспаленный мозг, пока Алтан входит в комнату. В углу вещи Олега. Им здесь все еще пахнет. Фотография на тумбочке в белой рамке, но Алтан не видит ничего нормально. Шторы плотно закрывают пространство от света, слегка колыхаясь от сквозняка из-под плохо вмонтированных окон… Сережа, почти задремавший, в миг прерывает все мысли: — Чего ты там замер? Ложись, — и как-то неуклюже подобрашись под себя, отворачивается к стенке. Алтан, кажется, умирая, слушается. Кровать в разы мягче дивана, это факт. И одеяло нежнее и легче, чем плед. «На этом месте пару часов назад лежал Олег, » — не кстати думает он, и от этой мысли на миг неприятно, -«нахер я вообще пришёл?» Глаза не смыкаются. Дикое желание сползти на пол и там заночевать. Зачем согласился? Странное ощущение попрежнему давит на бесчувственное сердце… Ночь проходит беспокойно: Алтан все ворочается, пока взгляд в темноте не останавливается на рыжем затылке. Сережа даже спит как ангел. Так чисто и светло, как на облаке. От его вида еще сильнее хочется провалиться под землю. Там хотя бы привычней… — Просыпайся, — каким-то скрипящим голосом произносит Серый. Алтан сначала вообще не понимает, где он. Так мягко, удобно, и на груди что-то незнакомо тяжёлое, — не встаешь, так хоть отпусти меня, — погромче скрипит Сережа. Чего? Алтан вмиг распахивает глаза, глядя на рыжие волосы прямо перед носом. Резко расцепляет руки, вскакивая в панике. — Еб твою мать, Сереж, — лепечет он, растирая руками лицо, — блять… — Ты чего? Алтан не понимает «чего» он. Ситуация конченная. Серый спал у него на груди? Когда он вообще упустил этот момент? «Блять, Олег бы меня четвертовал, » — проносится в испуганном сознании. Взгляд как-то не кстати падает на его вещи… — Ты нормально себя чувствуешь? — привставая произносит Сережа, — спокойно, спокойно, ты чего? Алтан не понимает его слов. Стоп. Серого вообще напрягает эта ситуация? — Ну и сны тебе снятся, — щеголяя перед почти полностью одетым гостем в одних пижамных штанах, заканчивает хозяин. Сны? «Что?» — как-то даже разочаровано понимает Алтан, -«вот же блять…» Давно он не видел ничего реалистичнее. Больше на галлюцинацию похоже… Посидев на чужой постели еще минуту, Алтан отпускает ситуацию. Былой паники нет и следа. Разум снова холодный и пустой — годы непрекращающихся проблем его хоть чему-то научили. «Счастлив тот, кто так не умеет, » — с болью поднимаясь на ноги, напоследок думает он. Знаменитая ночная бабочка — Ляля Колобок — на работу собирается днём Алтан усмехается, пока плетёт косы. Тонкие пряди собираются в произведения искусства — изящные виеватые косички, постепенно оплетающие красивую голову и имеющие утонченное завершение — позолоченные накосники. Алтан не носит украшений и позволяет себе только это. Почти как шалость. — А мне заплетешь? — просовывая голову в проем двери, спрашивает Сережа. Алтан не очень понимает — серьезно он или шутит. До этого никогда о таком не просил. — Заплети, мне интересно узнать как будет смотреться, — зарываясь в рыжие волосы пятерней, повторяет Серый. У него они куда короче, чем у Алтана. Но от этого увидеть, что получится, хочется не меньше. Гость молча заканчивает плести своё, позже принимаясь за хозяина. — Может куда-нибудь присядешь? Сережа послушно садится на стул. Алтан аккуратно расчесывает рыжие пряди. Вот оно — истинное золото, прямо в его руках блестит и переливается. Красиво… — Ты уйдешь рано? — Около восьми, — как-то равнодушно отвечает Алтан, перебирая в руках мягкие волосы. — Может не пойдешь сегодня? Какая тщетная, наивно-детская попытка. Ответ, конечно, не следует. — А Олег почему так быстро уехал? Эти оба как дети, чиркающие ручкой друг у друга в тетрадке, ей богу… — Честно? — Серый смотрит как-то растеряно, взволнованно сжимая губы. «Такой же несчастный, » — думает Алтан, глядя на рыжую макушку. — Ребенка из нашего детдома взять хочу, — нерешительно начинает Сережа. Алтан детей не любит. Но Сережиных бы, наверное, любил. — Я взять не могу, понимаешь? Я безработный, мне всех документов в жизни не собрать… А вот Олегу можно. Я поговорил с директором, он до сих пор не сменился, представляешь? Алтан все еще загадочно молчит, заплетая косички. — Он сказал, что поможет. Что Олегу даже брак не нужен, они как-то задним числом все закроют, он ведь с работой, на ногах стоит уверенно… — Но… не хочет? Сережа растерянно пялится в угол. Есть в этом «Не хочет» что-то болезненно-острое. Серый дергается в руках Алтана, следом ощущая неприятное потягивание волос… — Я вряд ли тут тебе советчик, — зачем-то произносит гость, собирая тугие локоны. Ему вообще не нравится, когда кто-то изливает ему душу. В таких как он не стоит искать друга. Кому в самом деле хочется получить какое-то сострадание от унизительно измотанного, вытравленного развратом и болью сердца? Алтан тысячу раз намекал Серому на это. Намекал, что хоть он и рядом, близкую сердечную дружбу сводить не стоит. Но Сережа просто ангел. Ангел, но дурак, раз уверенно игнорирует все его слова… — Короче, Олег уехал, — продолжил Серый, не вынося тишины — потом написал, что к сослуживцам на неделю, чтоб я с ума не сходил… Сережа не договаривает, но Алтан знает, как тот боится быть один. И почему-то только сейчас доходит, что он позвал его с собой в постель лишь потому, что слишком сильно переживал, долго изводил себя, нуждаясь в ощущении «наличия» хоть кого-то рядом. Серый — очень тревожный человек. Он боится остаться в одиночестве, боится, что Олег уйдет навсегда, боится… Ему жизненно необходимо чувствовать чьё-либо присутствие, в отличие от… «Если бы появился ребёнок, ему стало бы легче, интересно?» — сам себя спрашивает Алтан, -«хотя какая же глупая идея, затыкать дыры ребёнком…» Но время течет быстро. «Оттого и теряет ценность, » — подумывает Алтан. И вот уже ночь обдает его распаренное тело морозом. Он знает, что через пять минут надо заходить. 9 этаж, гостиница красиво подсвечена… Было бы атмосферно сейчас закурить… Но запах табака не нравится клиентам. Алтан еще секунду медлит и поднимается. Все так же как и всегда. Властная рука тянет за волосы, голос нахваливает узость и умения… Испарина на лбу, лихорадочный румянец — Алтану кажется, что он сейчас умрет от чужого напора, но другой человек, видно, находит это привлекательным. Тяжелая грубая сила вмиг поднимает и разворачивает его, неаккуратно и так резко, что оставляет отметину. Тысячную на теле Алтана, наверное. Чужая ладонь сжимает горло. Знаете, в этом есть своя эйфория, когда кислорода становится мало и мозг начинает выдавать странные образы… Но Алтан на них не зацикливается, глотая между стонами обжигающий воздух… — С меня сколько? — спрашивает человек, прикрывшись простыней. Алтан ухмыляется: вопрос такой, будто он в Пятерочке на кассе стоит. — Четыре, — все же следует отрывистый ответ. В руку ложится семь с мягким комментарием, который вообще было бы лучше не слышать… Часом позже Алтана снимают до утра… И каково же его удивление, когда он оказывается на вечеринке и вполне приличной, на первый взгляд. Его быстро проводят в спальню, не давая долго оставаться без дела, и вот уже Алтан, упираясь руками в кровать, неравномерно дышит… Его не занимает мысль о том, сколько людей уже сменилось за спиной, чьи руки оставили следы, чей скулеж все еще отзывается эхом… На миг становится больно от чьей-то резкости, Алтан кусает губы. От постоянства позы затекает шея и ноги. Еще чуть-чуть и начнет пошатывать от желания сменить положение… Алтан ещё чувствует, как чьи-то робкие пальцы скользят по голени вверх, обводя контуры шрамов. Он давно хотел перекрыть их золотой татуировкой, но не было денег. Теперь средства есть, только желания нет. Но сейчас ему даже не дают нормально ощутить касание, в секунду врываясь с шипением. Алтана выгибает от тупой, тянущей боли. Проносится мысль, что их там двое, но голова почему-то попрежнему пуста в отличие от… Алтан лишь упирается в деревянное изголовье еще сильнее, переставая чувствовать кончики пальцев. Внутри все сжимается, но он молчит. Все не в новинку. Всё пройдено десятки раз, так что ронять слезы и срываться на стоны почти неуместно… Около восьми утра, когда все понемногу расходятся спать, Алтан, переводя дух, подбредает к двери. Хозяин вечеринки сует какие-то бумажки, но ему все равно. Он на автомате кладет их в карман, кивает и спешит бросить себя в морозный воздух улицы… — Алтан, ты? — взволнованный голос Сережи, нервно подглядывающего в глазок, едва ли приводит в чувство. Алтан на дрожащих ногах вваливается на порог, пытаясь стащить ботинки. Все, чего хочется — поспать и поесть, но это позже. Сережа сверлит взглядом широкую спину. — Я там писал тебе… Всегда забавляют такие реплики Серого. Складывается ощущение, будто Алтан в офисе сидел до утра, нагло его игнорируя. — Не читал, — все, что может выдавить он, направляясь в ванную. «Чёрного пса не вымоешь до бела, » — последнее, что приходит в голову, когда горячие капли быстро сбегают по плечам… От отвращения не хочется смотреть в зеркало. А от презрения — наоборот. Алтан не выбирает. Лишь неохотно мечется взглядом по размытому изображению… Смотрит красными сухими глазами не в силах их закрыть от болезненного, жгучего ощущения под веками… — Я чай сделал…- постоянно в таких ситуациях робея, спрашивает Серый. Алтан не отвечает, уже на диване пытаясь повернуться на бок. — Нет мази какой-нибудь? — Есть, наверное, — подаваясь чуть вперед, задумывается Сережа, — тебе для чего? — ….для всего. Сережа правда несет все, что находит. — Вот что-то от синяков, -подсовывая под нос Алтану, пытается разобраться Серый, — вот от…эк.экземы? Это вообще что? Вот, «для вялозаживающих ран»… Может Лере позвонить? Она знает, чем лучше, наверное… — Оставь все, я сам дальше. Но мысль «позвонить Лере» выглядит смешно и одновременно безумно. Как бы это выглядело: «алло, у меня тут друг с… хз что там, чем мазать, короче?» Конченая идея С трудом садясь и распуская халат, Алтан смотрит то на себя, то на этот ящик пандоры… Страшно — понимать, что на тебе нет живого места… Алтан, вымазываясь всем, чем только можно, вырубается моментально. Серый не обращает на это внимания, садясь за ноутбук и понимая, что его точно никто не потревожит до самого вечера. Он знает, что Алтан в лучшем случае проснется к обеду понедельника. Даст денег на еду. Бросится парой фраз. А во вторник все начнется по кругу… Сережа солжет, если скажет, что привык. Если скажет, что не устал. Но… «Олег прав, я — больной, » — опять проскальзывает в голове Серого, когда он всматривается в матовое стекло двери, за которой спит Алтан…