How to be human again

Последний раз он делал вдох тридцать первого октября 1981 года. С тех пор он только задыхался. Когда он услышал новости, начал кричать и больше не переставал. Только крики стали тишиной. Они бушевали в его голове, тело застыло. Крики бились о стенки его разума, пока он продолжал жить обычной жизнью. Он не был уверен, жив ли теперь. На протяжении долгого времени он хотел, чтобы это было не так. Может, он до сих пор хочет, и желание стало тишиной. Он всё ещё помнит фейерверки, сов повсюду, празднования на улицах, пока он лежал на полу в своей маленькой квартире, сжимая руками волосы, и кричал во все горло, пока не потерял голос и не почувствовал во рту вкус крови. Воландеморт был мёртв, война закончилась, но какой был в этом смысл? Какой в этом был смысл, когда Лили и Джеймс мертвы, а Сириус предал их? Сириус. Их лучший друг. Он помнит, как лежал так на протяжении многих дней, пялясь в потолок, и никто не приходил проведать его, потому что не осталось никого, кого бы это волновало. Он помнит, как лежал так осознавая, что теперь он один, по-настоящему один. Он помнит, что лежал и спрашивал себя, как он мог остаться последним, хотя всегда думал, что будет первым, кто покинет их. Он помнит, как спрашивал себя, почему именно он, самый никчёмный из всех, остался жить. Он помнит, как ждал следующего полнолуния, как хотел забыться, перестать чувствовать. Он помнит, как пил, курил, плакал и обращался ко вселенной, которая не слышала его. Он помнит, как разрывался на части, помнит, как всё, что от него осталось, разлетелось на куски. Он помнит, как задумывался, сможет ли собрать себя по частям снова, но потом осознавал, что ему всё равно. Он помнит злость и больше ничего на протяжении долгого времени.

***

Первый раз, когда он снова вдохнул, был тридцать первого июля 1993, когда лицо Сириуса Блэка кричало на него с первой страницы Ежедневного Пророка. Он смеялся, горько смеялся, потому что, естественно, Сириус стал первым человеком, которому удалось сбежать из Азкабана. Он всегда был таким драматичным. Когда Люпин услышал стук в дверь, он не был удивлён. Ремус поднялся из-за маленького кухонного стола, завтрак остался на тарелке нетронутым, его суставы скрипят и стонут, как будто ему было сто, а не тридцать три, и выскользнул из кухни в прихожую. Сердце колотилось в его груди. Он открыл дверь. Первое, что он заметил – аврорская мантия. В горле Ремуса застрял ком. Это был высокий темнокожий мужчина с добрыми глазами. – Вы Ремус Джон Люпин? – его голос был мягким, как мёд на тёплом хлебе. – Да, – конечно, они вспомнили его сейчас, когда он оказался полезен. – Меня зовут Кингсли Бруствер. Я здесь, чтобы поговорить о Сириусе Блэке, – это больно, слышать его имя от другого человека таким тоном. – Заходите. Он шагнул в сторону и дал Брустверу пройти в квартиру. Она была всё той же. Входная дверь вела в небольшую гостиную. Прошло много времени с тех пор, как кто-либо приходил к нему. Ремус попытался взглянуть на комнату глазами человека, который раньше здесь не был, и сморщился. Стены пустовали – Ремус давно снял с них все картины. В углах не стояло растений, потому что он боялся, что они засохнут. У него не было домашних животных, так как они склонны ненавидеть его. Здесь был только маленький потрёпанный диван, ещё более ветхое кресло и низкий кофейный столик. Также тут были скрипящие книжные шкафы. И это всё была чудесная жизнь Ремуса Люпина. Бруствер сел на диван, поэтому Ремус занял кресло. Он опустился на подушку. Может он должен предложить чай? Ладно, уже поздно. – Вы и Блэк были друзьями в школе? Сразу же нахлынули воспоминания. Сириус с ухмылкой до ушей, когда Распределяющая шляпа прокричала "Гриффиндор!" Сириус и Джеймс, смеющиеся в коридорах. Сириус, получающий наказание. Сириус, бросающийся проклятьями в Снейпа. Сириус, ждущий, когда он проснётся в Больничном крыле. Сириус, заползающий к нему на кровать, потому что ему приснился кошмар. Подмигивающий ему Сириус. Сириус, прослеживающий его шрамы. Сириус, решающий стать анимагом. Сириус, целующий его на расколотом полу Визжащей хижины. – Да, – Ремус прочистил горло. – Мы были друзьями, – и, предугадав следующий вопрос Бруствера, добавил, – и, нет, я не знал, что он сбежит из Азкабана. – Я вернулся прямо из его камеры, там нет ни следа драки, заключённые из соседних камер ничего не видели и не слышали. Дверь в камеру полностью цела. Он ничего после себя не оставил. Как будто просто испарился. Вы догадываетесь, как он мог сделать это? Пришло другое воспоминание, такое же быстрое и разбивающее сердце. Сириус с широкой ухмылкой на лице: – Хороший пранк, Лунатик, – это когда ты не оставил следов того, как ты его устроил. Дай людям потеряться в догадках, это и есть магия пранков. – Я не знаю. – Он связывался с вами? – Нет. – Есть ли возможность, что он попытается найти вас? – Да. Он сглотнул и ненадолго задумался, стоит ли ему бояться. Может быть, он уже боялся. Он почувствовал, как что-то зашевелилось в глубоком омуте его разума, где он запретил себе все эмоции, обращаясь к ним только тогда, когда считал это безопасным. Сейчас он вернулся к ним, и волна ужаса и страха нахлынула на него так внезапно, что у него задрожали руки. Он собрался, на лбу выступил пот. Будет ли он искать его? Хочет ли он убить и его тоже? – Если он свяжется с вами, вы сообщите Министерству сразу же? – Конечно. Он не был уверен, что это было правдой, что он достаточно сильный для этого. Даже сейчас в нём не было ненависти к Сириусу Блэку, он никогда не был способен ненавидеть его. Были только страх, злость и одиночество. Может он попытался бы убить его своими руками, мстя за смерть Джеймса и Лили Поттеров. Может, он бы умер, пытаясь сделать это. – Есть ещё что-нибудь, что вы можете сказать мне? – Нет. Он должен рассказать ему о Бродяге, он должен сказать ему искать большого чёрного пса, но он не сказал. Может потому, что это было слишком большим секретом или слишком личным. Бродяга принадлежал ему, он принадлежал Лунатику, Сохатому, Хвосту и Запретному лесу, и было так больно говорить об этом, так что он промолчал. – Как вы думаете, куда он направится? – К Гарри Поттеру. Его имя странно ощущалось на языке: как забытые воспоминания, как вина. Он старался не думать о малыше в объятиях Лили. Старался не думать о плачущем Сириусе, когда Джеймс сделал его крёстным отцом. Он не мог думать о Гарри Поттере в полном одиночестве, без семьи, без друзей. Он старался не думать о том, что Сириус придёт за ним, потому что, чем он и выделялся, так это тщательностью исполнений. – Мы тоже думали об этом, спасибо за помощь и честность. Пришлите мне сову, если вспомните что-нибудь полезное. – Конечно, – он пожал Брустверу руку и смотрел, как тот уходит. Он прижался головой к двери. Его трясло. Слёзы потекли из глаз ещё до того, как он понял, что плачет. – Ты ублюдок! Он пнул дверь. Боль тотчас отдалась в ноге. Он вскрикнул и пнул дверь снова. – Просто оставь меня! Он скатился на пол, посмотрел на потолок и внезапно начал смеяться. Жизнь циклична, не так ли? Он думал, что за прошедшие годы исцелился, успешно продвигаясь в том, чтобы заново собрать себя по частям, что он способен забыть. Сейчас же он осознал, что это не было правдой. Он был так же разбит и безнадежен, как и в двадцать один, но теперь это было ещё более жалко. – Приди и получи меня, Сириус, – умолял он в пустой комнате. – Приди и закончи это. Естественно, никто не пришёл, как и в прошлый раз, когда он был совершенно один. Он лежал там, утопая в своих страданиях, и ненависть захлёстывала его. Прошло двенадцать лет, двенадцать долгих, долгих лет. Как он мог оставаться таким слабым? Таким жалким? Он больше не подросток, не двадцатилетний парень на пороге взрослой жизни в глубине изнурительной войны. Ради всего святого, ему уже тридцать три. Он повзрослел. Он должен быть в состоянии справиться со всем этим. Он должен быть сильным. Он должен написать Брустверу об анимагической форме Сириуса. Он не пишет. Всё, что он делает – просто встаёт. Отряхивает от пыли пижамные штаны и бредёт обратно на кухню. Его чай остыл, и тост тоже. Он достал волшебную палочку, чтобы подогреть их, сделал глоток чая и начал читать статью, в которой не было ничего стоящего. Через пару предложений он перестал читать, начиная вглядываться в колдографию. На ней Сириус выглядел безумным, в его глазах застыл затравленный взгляд, который был у всех во время войны. Война ли заставила его предать своих друзей? Была ли эта скорбь, преследовавшая его на каждом шагу, ежедневные новости о смерти его друзей? Было ли это молчание, отдалявшее их друг от друга? Или это просто было в его характере, как и говорили люди? Было ли это его тёмное наследие, от которого он так и не смог избавиться? Он сделал ещё один глоток и решил, что теперь это уже не важно. Что сделано, то сделано. Послышался ещё один стук в дверь. Получается, Бруствер не был единственным, кто вспомнил о нём теперь. Но этот гость был немного более неожиданным. Дамблдор улыбался ему, его глаза мерцали за стёклами половинок-очков. Брови Ремуса взметнулись вверх. – Альбус? Последний раз, когда он видел его, был в холодные годы войны. – Доброе утро, Ремус, могу я войти? – Да. Как будто у него был выбор. Любому будет сложно захлопнуть дверь перед лицом Альбуса Персиваля Вулфрика Брайна Дамблдора. Дамблдор в его квартире выглядел ещё страннее, чем Бруствер. Его остроконечная шляпа почти касалась серого потолка, а фиолетовая мантия выглядела слишком ярко в этой пустой комнате. Дамблдор занял кресло, и на этот раз Ремус вспомнил о чае и скрылся на кухне. Он чувствовал свой пульс где-то в горле. Его руки дрожали, пока он составлял всё на поднос. Чего Дамблдор хотел? Он редко приносит хорошие новости. Это всегда было чем-то, отчего стоит начинать волноваться, что должно даже вызвать страх. Он чувствовал подступающую головную боль, может только из-за приближающегося полнолуния. Ремус отлевитировал поднос обратно в гостиную. Дамблдор выглядел совершенно непринуждённо, как будто он находился в своём доме. Ремус присел на диван. Дамблдор налил себе чашку чая. Рем чувствовал себя, как ребёнок в ожидании выговора. Он чувствовал, будто снова оказался в школе, где Макгонагалл пыталась вытрясти у него новый замысел Джеймса и Сириуса. Он никогда не выдавал их. Ни разу. – Я полагаю, вы читали утреннюю газету? Ремус фыркнул. – Да, и я говорил об этом с аврором, Кингсли Бруствером. Он ушёл прямо перед вами. – А, да, Министерство в панике. Совершён побег из Азкабана, да и никем иным, как Сириусом Блэком. Они делают всё, что могут. Я знаю Бруствера, он хороший человек. – Я думаю, он неплох. Вы здесь, чтобы найти Сириуса? Потому что я могу уверить вас в том, что не прячу его под своей кроватью или что-то вроде того. Он почувствовал кровь, приливающую к лицу, и сделал большой глоток чая. – Нет, я здесь не для этого. Я пришёл предложить вам должность профессора по Защите от Тёмных Искусств в Хогвартсе. Чай попал не в то горло. Ремус закашлялся, разбрызгивая напиток на стол перед ним. К лицу прилила кровь: – Простите, что? – Вы слышали меня. Вы всегда были одарённым волшебником. Это честь для Хогвартса – иметь вас в качестве преподавателя. Но это не всё. Полагаю, Блэк придёт за Гарри теперь, когда он освободился. Вы уже поняли это. Мы должны использовать все доступные методы, чтобы присматривать за ним в Хогвартсе. Ремус сглотнул. Вы хотите, чтобы я присматривал за ним, или же следить за мной, чтобы я не помог Сириусу добраться до него? Мужчина не озвучил свой вопрос. Вместо этого, он согласился. Потому что у тебя нет шансов в споре с Дамблдором, это удалось узнать ещё во время войны. В итоге он всё равно добивается того, чего хотел, и легче просто поддаться его воле. – Чудесно, я думаю, вы будете прекрасным учителем. И он может, разве нет? В школе ему всегда нравилось помогать другим студентам с учёбой. Когда он был младше, мечтал когда-нибудь стать учителем. Конечно, реальность скоро осадила его. Невозможно было начать преподавать во время войны, тем более являясь оборотнем. – А полнолуния? – начал он. Дамблдор сразу же перебил его. – Обо всём уже позаботились. Профессор Снейп обеспечит вас Волчьим зельем на всё время в Хогвартсе. Вам не стоит волноваться, это будет настолько безопасно, насколько возможно. Волчье зелье. Ремус скрестил руки. Ему доводилось слышать об этом: о возможности сохранять своё сознание в теле волка. Он никогда не пробовал, потому что у него не было достаточно денег для зелья. Это будет безопасно, пока Снейп сможет обеспечить это. Но оборотень в Хогвартсе? Если кто-нибудь узнает об этом… Он невольно поморщился. – Вы уверены? А если зелье не сработает? Что, если забудет принять его? Вдруг он ранит ребёнка? Вдруг? – Я абсолютно уверен, Ремус. И я не приму от вас ни сомнений, ни изменения решения, – теперь у Дамблдора был суровый взгляд, который, казалось, смотрел прямо в глубь его души, где ждали только тьма и одиночество. – Хорошо, – сказал Люпин, потому что не знал, что мог бы ещё сказать. Мысли проносились на огромной скорости. Ему нужно достать учебники, планы учителя до него, если это возможно. Нужно было составить свой план уроков, обновить знания о программе и заклинаниях. Он почувствовал, как лёгкая улыбка расползается по лицу. Руки покалывало от желания сделать хоть что-то. Он почувствовал себя живым впервые за долгое время. – Хорошо, – повторил он. – Сохранились ли записи предыдущих учителей, на которые я мог бы взглянуть? Когда я должен предоставить вам список книг? Есть ли ограничение в том, что мне можно будет использовать на своих уроках? Его сердце парило. Он будет преподавать, он сможет быть полезным. Дамблдор улыбнулся ему в ответ. – Я пришлю вам сову со всей информацией, которая может понадобиться. Боюсь, последний преподаватель Защиты от Тёмных Искусств не оставил много записей, но я посмотрю, что смогу найти. Есть ли ещё какие-нибудь вопросы? Ремус помотал головой. Он уже рассматривал свою книжную полку, пытаясь найти нужные книги издалека. Как только Дамблдор ушёл, Ремус подошёл к книжному шкафу. Названия книг, идеи, планы уже кружились у него в голове. Он призвал перо и пергамент, и начал свои исследования. Следующие дни и недели были заняты книгами и бумагами, которые Дамблдор, верный своему слову, прислал с совой. Они были заняты написанием писем и заметок. Он провёл это время во Флориш и Блоттс в Косом Переулке, где лицо Сириуса улыбалось ему на каждом углу. Всё это время он чувствовал трепет, который не чувствовал уже давно. Предвкушение, как он понял позже. Сириус торчал на задворках его сознания, как упрямая заноза. Ремус пытался игнорировать его, как только мог. У него будет достаточно времени подумать о нём в Хогвартсе, где каждый угол вызывает воспоминания. Было не так легко справляться с этим ночью, потому что тогда приходили кошмары, старые, которых он не видел годами. Сириус был в каждом из них. Каждое утро Ремус пытался засунуть эти воспоминания как можно глубже и продолжал это целый день. Он не мог делать так вечно, но это не волновало его. В конце концов, он снова ждал чего-то, и Сириус не мог у него это отнять.