Феб и сатир

– Вам никогда не казалось, что слово «претенциозный» само претенциозно? Как ещё можно разглядеть где-то лишнюю вычурность или манерность, если не обозвать это столь же вычурно и манерно? Окурок с недорогой Mevius Original как-то громко ухнул наземь. Наверное, подчеркнул резко наступившую тишину. И в атмосфере всеобщего молчания удивительно звонко зажурчала вода, бегущая по трубам санузла, грустно застучали крошечные лапки голубей, собравшихся в парке недалеко от старшей школы Саваофа. И ничего необычного в шуме от падения окурка тоже не могло быть, но меня вдруг поразило, как невесомая сигарета сообщила о своём присутствии. До того она мертво покоилась в моих пальцах – вся податливая и подвластная моей воле, её разукрашенный мазками типографской краски фильтр покорно пылал, растворяясь во внешнем мире белёсой дымкой. Сигареты не существовало без меня – это ведь оксюморон: она не более, чем продолжение кисти, инструмент вроде шариковой ручки или стилуса. Но тут она становится самой собой, словно бы всегда находилась не в моём личном пространстве, а где-то на периферии. Непроизвольно издаёт звучание. Так разве бывает? В конце концов, вещи на то и вещи, чтобы принадлежать. Нельзя принадлежать, оставаясь собою, а не кем-то ещё. – Нет, ну ты загнул! – наконец подал голос один из моих приятелей. Крепко сложенный юноша хулиганского вида сидел, прислонившись к стене, и с увлечением выдыхал через ноздри табачный дым. Он любил шутить, мол, такой вид медитации, да только никто не мог точно сказать, что именно происходило в его голове. Хотя я бы поверил в абсолютное ничто, невинно блуждающее по его уму. Логан по-рыбьи зачерпнул ртом воздух и многозначительно добавил: – Феноменологично. Справа фыркнули. – Чё, Логги, и ты туда же? Давно выпендриваешься заумными словами? – Коил единственный курил на корточках, облокотившись на колено локтем и уперев в последний задумчивую физиономию. В отличие от Логана, природа обделила Коила фигурой – парень казался излишне худощавым (впрочем, он предпочитал называть себя «сухарём») и скуластым. Скелет будто бы старался выбраться из обременяющей мясной оболочки, отчего Коил выглядел островатым, костлявым. – Сам понял, чё сказал? А, Логги? – четвёртый голос принадлежал стоявшему подле Логана Кюриллосу. Тот хотел бы похвастать чем-то запоминающимся во внешности, но при всём старании не находил ничего, за что мог зацепиться глаз прохожего. Кюриллос действительно напоминал подвижный манекен – слишком средний во всём. Наша банда – как мы любили называть группу из четырёх прогульщиков – курила за спортзалом, пока за стенкой во всю силу шёл урок по физической подготовке. Рукомойки санузла угрюмо пялились на нас: по всей видимости, с немым укором роптали на хулиганьё, грубо оскверняющее пиетет публичного места. И в какой-то степени были правы – вонь табака останется возле спортзала ещё на несколько часов, гневая учителей и дисциплинарный комитет. – А чё это я? – добродушно отозвался Логан. – Ролли настроил на... философичный лад. – Не пори чепухи, – мгновенно парировал я, – у меня особые обстоятельства. А ты просто не знал, куда это слово вставить. – Пойман как дешёвка, – спокойно капитулировал Логан и потянулся за ещё одной сигаретой. – А чё за особые обстоятельства? – Неразделённая любовь... – с чувством произнёс я и выдохнул. Курить перехотелось – моя повседневная уверенность в полном подчинении сигарет пошатнулась, и несколько вывела меня из колеи. – Терзаюсь вот лобзаниями... – А говоришь, эт я не знаю, куда умное словечко вставить, – Логан хитро ухмыльнулся, затягиваясь. А затягивался он долго, с какой-то ему одной приятной расстановкой. Точно бы стремился подольше удержать движение табака внутри организма, сдаваясь лишь под самый конец и тем возвещая победу естественной необходимости. Наконец он выдохнул и миролюбиво добавил: – Кого такого лобзаешь, что тебя терзает? Кактус шоль? Говор его, неизменно шепелявый, обращал излишне твёрдые звуки в змеиное шипение. При первой встрече он мне даже напомнил индийского факира в потёртом кафтане и свалившемся набок тюрбане с целым гнездящимся в том птичьим семейством. Правда оказалась не так далеко, разве что птиц Логан не жаловал. – Чё, Ролли, теперь не самый умный? – поддакнул Кюриллос явно для поддержания беседы, нежели в действительно стремясь выдавить из себя нечто осмысленное. – Вы просто не оценили метафоры! – делать нечего: пришлось оправдываться. – И вообще! Тут серьёзные проблемы! Неразделённая любовь! Коил копотливо и безучастно взглянул на меня, потом нахмурился и полюбопытствовал: – А ты любить умеешь?.. – Вот тоже подумал, – Кюриллос вновь заполнил собой пустоту беседы, – может, со словом ошибся? Не любовь, а ненависть? Или ему кто-то не дал? – Последнее весьма вероятно, – кивнул сам себе Коил со знанием дела, пускай я не имел ни малейшего понятия, о чём именно ему подумалось. – Не, парни, всё верно вы услышали. Мои чувства не взаимны! – А как же только секс и никакой романтики? – вкрадчиво поинтересовался Логан, по совместительству ударив по самому больному. Как-то меня бросили прямо во время свидания с убедительной просьбой больше никогда не показываться на глаза. Приятелям пришлось соврать, что я окончил те отношения после секса, поскольку не искал любви или романтики. Навряд ли кто-то мне тогда поверил, но никто и не забыл, явно дожидаясь момента подобного этому. Не сказать, однако, что меня расстраивали неудачи в личных отношениях, каковых имелось в разы больше скромных успехов. – Не-не, послушайте! – предпринял я очередную попытку. – Меня назвали претенциозным!.. – И ты влюбился? – констатировал Логан, перебив меня на полуслове. Он привстал на колени, потянулся. Бросил бычок в заросший сорняками газон, после чего глубокомысленно изрёк: – Так вот чё ты маляром заделался. Коил и Кюриллос заинтриговано посмотрели на распухшего от неожиданно обретённой важности Логана. Выкатив грудь колесом, тот с милой торжественностью в голосе посудил: – Втрескался в художницу наш Ролли. И булки теперь мнёт. А мне оставалось только сокрушённо вздохнуть и обессиленно опустить глаза, ведь глядеть на три ухмыляющиеся физиономии не было никакого желания.

***

Однажды мне случилось бесцельно блуждать по школьным коридорам. День клонился к закату. Домой идти не хотелось и других планов тоже не имелось, потому я коротал время за прогулкой по опустевшему зданию. Через несколько часов его закроют, охранник загремит воротами, удобно устроится в кресле перед камерами и погрузится в полудрёму до самого рассвета – места в районе были тихими, и должность сторожа считалась скорее номинальной. А сейчас оранжевые всполохи огня, растекавшиеся по небу пролитой гуашью, окрашивали неприветливые аудитории в совсем уж угрюмые, апокалиптичные тона. Школа казалась заброшенной, несмотря на всё ещё действующие клубы: спортзал гудел, сотрясаемый гамом баскетболистов, а в некоторых аудиториях полусонные студенты занимались углублённым изучением наук. Впрочем, царящая в такое время атмосфера всеобщей расслабленности сводила почти всякую результативность на нет. Наверное, в том и заключалось нечто общее для школы, объятой заходящим солнцем. И мертвенная ржавчина света погружала мир в уныние. Когда доводилось проходить мимо по-прежнему заполненного класса, я останавливался и безо всякого интереса наблюдал, как сгибаются и разгибаются головы учеников, переводящих глаза с парт на доску и обратно, как трещат учителя подобно сломанным приёмникам, и как заполняется пространство академическим флёром. На доске, словно древние цивилизации давно позабытых племён, сменялись формулы, появлялись то чертежи, то термины, строились таблицы. На иностранных языках студенты упавшими голосами повторяли едва различимые наборы звуков, в бессмысленных потугах обратить мысли в фонемы. Их усердие вызывало во мне странную тоску, откликаясь где-то на дне желудка. Хотелось закрыть глаза и разорвать оковы вокруг несчастных людей. Большинство не представляло, для чего находилось в аудитории – то ли воля родителей, то ли преподавателей, то ли вовсе неизбежное приближение экзаменов в университеты. Студенты казались бумажными корабликами в бескрайнем океане, движимыми в любую сторону, куда бы ни подул ветер. Бывало и так, что ветра дули в противоположных направлениях, разрывая бумагу в клочья. «Глупые...» – думалось мне, и я продолжал путь по залитому ржавчиной коридору. И вот меня завело к кабинету изобразительных искусств с призывно отворенной дверью. Тем не менее внутри никого не оказалось – лишь собранные в кучу мольберты. На одном из них осиротело виднелся холст в подрамнике. Присмотревшись, я разобрал сгущённые краски и с недоумением моргнул. Если бы свет не струился через единственное в помещении окно прямо в сторону мольбертов, то я бы никогда не сумел отличить краски от обычного цвета полотна. Картина была свежей: в нос бил неприятный запах масла, а подле мольберта валялся выжатый до краёв тюбик. Кряхтя наклонился и подобрал его. «Белила титановые Winsor&Newton», – значилось на тюбике вкупе с неразборчивым лого компании. И хоть за кражу великого английского физика бренд-менеджер явно нуждался в выговоре с последующим трибуналом, я размышлял совсем о другом. «Заклинание какое-то?» – я переводил взгляд с тюбика на заполненный белой краской холст и всё пытался понять, но не понимал. – Возможно, это своеобразный протест против производителей льна или станкового хлопка, выраженный в глубоком растворении цвета в ткани, подобно тому, как техническая репродукция ассимилировала культовое значение живописи... – глубоко задумавшись, я и не осознал, что произнёс вслух всю тираду целиком. Вышло достаточно громоздко для одноразовой шутки. – Нет, – послышался чей-то шёпот позади меня, – я просто испортила холст. Отойди, пожалуйста. Голос принадлежал невысокой светловолосой девушке в запачканной юбке. В свете заката волосы отливали грязным золотом, а глаза казались тёмными точками, едва выглядывавшими из-под чёлки. Судя по чистоте кофты в сравнении с юбкой, она недавно переодела школьную блузку. Конечно, это не объясняло, почему незнакомка не сменила всю одежду, но допытываться сейчас особого смысла не имело, тем более что неподдельная грусть в шёпоте и так свидетельствовала не о лучшем настроении. Девушка подняла взгляд потухших глаз прямо на меня и кашлянула. Я вздрогнул, вспомнив её слова, и отошёл. Она молча подошла к мольберту – звучно скрипнул канцелярский ножик – и принялась неторопливо отколупывать ткань от подрамника. Краска ещё не засохла, отчего незнакомка вскоре измазала свои руки, впрочем, не придавая тому никакого значения. Белокипенные пятна теперь соседствовали с её разноцветным маникюром на пальцах. Окрашенные во все цвета радуги ногти ясно свидетельствовали, что даже у художников бывает полное отсутствие вкуса. – Это ты так холст испортила?.. – молчание угнетало, и я поспешил сказать хоть что-то. Девушка несколько изумлённо посмотрела на меня, будто полагала, что я уже ушёл. Потом коротко кивнула и вернулась к своему занятию. Я продолжал: – Вот так вот ровно закрасить холст теперь считается за порчу?.. Не знаю, чем тебе твоя картина не угодила... – Вот именно, что не знаешь, – и она мягко улыбнулась, – но почему-то лезешь. – Потому что не понимаю, что в этом чуде абстрактной живописи не так... – Ну так ты и не поймёшь. – Ага... Давно это художники монополизировали понимание живописи? – Да что тебе нужно?! – едва не крича, огрызнулась она и остановилась. Её тёмные глаза зло уставились прямо на меня, силясь прожечь в моей голове дыру. И ей бы это, наверное, удалось, догадайся она использовать их как линзу. Воображение не заставило себя долго ждать: мне представилась незнакомка с глазами-лупами, одним взглядом обращающая окружающее пространство в пепел. Я не смог удержать лёгкой улыбки, что не скрылось от собеседницы и распалило её гнев с новой силой. – Ты пришёл поиздеваться? Тут где-то спрятались твои отморозки? Это какой-то пранк?! Настал мой черёд возмущаться: – Чего? Какие отморозки? – Откуда мне знать?! – с каждым словом девушка срывалась на крик, но почти сразу же старалась понизить голос. Выходило достаточно забавно; интонации скакали как у бота, озвучивающего реплики в онлайн-переводчике. – С кем вы гнобите людей? Недавно Колина из моего класса ни за что пытались в пруду утопить! «А, чёрт, было дело, – подумал я сожалением и определённой неловкостью, отразившейся на моём лице. – Грёбаный жмырь потом настучал родакам, чтоб его!» – Ну вообще-то, он сам виноват, – неуверенно парировал я, – занял у Логги и отказывался потом отдавать! – Все знают, что вы к нему без причины пристали! Да и никто у таких отморозков бы не занимал! Что ты!.. – Во-первых!.. – твёрдо перебил я разгорячённую собеседницу и, пододвинув один из стоявших подле мольберта табуретов, присел. Закинул ногу на колено и торжественно потянулся за сигаретами. Уже почти вытащив пачку, я вспомнил, что отдал сегодня зажигалку Кюриллосу, потому с не меньшей торжественностью на челе сунул сигареты обратно в карман. Незнакомка провожала взглядом всякое моё действие с недоумением, но говорить не решалась. Судя по всему, образ «ужасного отморозка» внезапно повлиял на степень её наглости. Между тем оказавшись в нелепом положении ввиду забытой зажигалки, я силился придумать, как бы свернуть с неудобной темы. В конце концов заявил: – Этот чел давно занимал у Логги, но мы-то люди культурные, замяли оплошность. Так нет же! Тот начал кичиться своим папкой. Мол, какое мы имеем право долг спрашивать, все дела. А когда занимал, значит, про папку-то забыл. Во-от... – Колин поступил по квоте для сирот... – Это не так важно! – махнул я рукой и продолжил: – Во-вторых, мы говорили совсем о другом! Чё с картиной-то? Я никуда не уйду, пока не скажешь. – Тогда я пойду... – еле слышно произнесла она, пятясь, правда, не к двери, но к мольбертам. Я было хотел предупредить, но поздно – она уже оступилась и чуть не повалилась спиной на сложенные в кучу мольберты. – Какая неряха, – по-свойски отметил я, чем надеялся вызвать очередную волну праведного негодования, тем не менее, моя собеседница вдруг сдалась и поникла. Вцепившись пальцами до посинения в клетчатую юбку, она жалобно всхлипнула и тут же умолкла. Из-за опущенной головы не было видно лица, плотно укрываемого светлыми волосами с налётом солнечной ржавчины. Улыбка сама собой испарилась с моих уст, и я обеспокоенно уточнил: – Ты это... чего?.. Однако ответом мне стало молчание. Безликое и напряжённое. Девушка продолжала стоять в той же позе, не колыхнувшись, точно бы позабыла обо всём на свете. Скорее всего, ей мечталось провалиться сквозь землю или умереть. Не знаю, что привело её в такое состояние помимо моей небрежности, но настроение у неё было испорчено ещё до нашей встречи. Тишина вновь нагнетала уныние, и я ощутил срочную необходимость предпринять хоть что-нибудь. Проблема состояла лишь в моей полной неспособности понять находящегося передо мной человека, а хуже того – правильно взаимодействовать с ним. Провоцировать или довлеть над кем-то легко. Можно заучить научный словарь и усилить тренировками тело, но ни то ни другое не сделают из тебя хорошего человека. Родители любили шутить, мол, могила исправит шута, да вот только и надгробию меня не изменить. Рыжее зарево постепенно тускнело. Если приглядеться, то уже становилось заметно, как свет покидал землю, пускай до захода оставалось час-полтора. Я порывисто вскочил и засеменил к брошенному незнакомкой подрамнику. Со скрипом пододвинув табурет к мольберту и комфортно устроив последний прямо напротив застывшей девушки (та до сих пор не шелохнулась), я попытался опять натянуть ткань в тех местах, где закрепы отсутствовали. Благо, она не успела отковырять даже одну сторону — слишком рано мои разговоры её раздосадовали. Степлер и щипцы для натяжки холста лежали вместе с кучей мольбертов: я принялся за дело. Когда стук алюминиевых спиц по дереву прогремел в помещении с неожиданной резкостью, расстроенная незнакомка вздрогнула и пугливо подняла на меня глаза. В тёмных зрачках неразличимого в полусвете цвета читалось глухое непонимание. Она собиралась сказать что-то, но слова застряли в её горле. Меж тем я установил холст обратно на мольберт и взглянул на измазанные в белилах руки. «Мать прибьёт, если масло учует», – вздохнул я и направился к двери, ведущей в подсобку. – Ч-что... ты?! – наконец послышался её неуверенный и дрожащий голос. Судя по всему, она всё это время сдерживала слёзы. Непонятно для чего, но кто я, дабы судить? – Чё-чё, хочу забабахать портрет. Не оставлять же так картину. И да, ты пыталась от неё избавиться, потому картина, считай, уже не твоя. Будет моим гениальным шедевром, значит. Где у вас там масло лежит? Или акварель. Не знаю, мне и карандаш подойдёт! – и я зарылся в приспособления для живописи. Красок и инструментов оказалось куда больше, нежели мне воображалось. Пришлось действовать скромнее. Набрав лоток карандашей различной заточки, я вернулся к мольберту и с удовольствием устроился на табурете. Закинул ногу на колено, положил на подставку лоток и достал карандаш для выкройки. «А чё? – посудил я, кивая сам себе. – Чем только не рисуют!» – Ты больной? Белила ещё не высохли. – Ой, не двигайся, пожалуйста. Мне нужно запечатлеть момент на холсте! – я попробовал нанести несколько штрихов, однако карандаш шёл неохотно и почти не оставлял следа. – Так, ладно, видимо, ты была права. – Неужели? – вздохнула та. – Ты закончил издеваться? – Ни над кем я не издеваюсь, – пришлось вернуться в подсобку. Благо, на одной из полок обнаружился готовый холст. С триумфом вернувшись на место, я отложил картину незнакомки сохнуть на другой мольберт, а сам принялся штриховать эскиз портрета. Модель из девушки выходила до боли своенравная, поскольку сохранять одну и ту же позу она твёрдо отказалась. Более того, скрестила руки на груди и нахмурилась. – Тебе весело? – ядовито уточнила она, насупившись. – Ничего не смущает? Или это вы с друзьями всегда так развлекаетесь? – М-м, – промычал я в ответ нечленораздельно: то ли дар речи меня покинул, то ли нужные слова не подбирались. – Послушай, – и девушка вздохнула опять, уже глубже и нетерпеливее, – пожалуйста, оставь в покое холст. Чем я провинилась? Тебе деньги нужны? Будем считаться, что я вашему Логги занимала, только прошу... – когда она подошла ко мне и посмотрела на полотно, то вдруг запнулась. Моя рука кропотливо вырисовывала неровную сетку позади лица, отмечала расположение глаз и плеч. Штрих выходил толстым и размазанным, кажется, даже слишком напористым, но вместе с тем вполне осмысленным. Я прекрасно видел перед глазами конечный результат и усиленно попытался припомнить все видеоинструкции по рисованию портретов, которые успел просмотреть за свою жизнь. Процесс в итоге меня увлёк достаточно, чтобы я и не заметил исчезновения модели, погрузившись в собственные мысли. Присутствие наблюдателя совсем не смущало, впрочем, я и не до конца осознавал его. – Тебе уже приходилось рисовать?.. – Само собой! Лучше всего у меня выходят волосы, так что потерпи немного! – Стоило, конечно, с эскиза начать… Хоть чуть-чуть набросать перед работой. – А-а, да на кой? – и я весело махнул свободной рукой. Собеседница на всякий случай сделала шаг в сторону: в порыве экспрессии ничто не ограничивало силу моих движений. – Гений берёт и сразу из полотна шедевр рождает! Вот как Пикассо… Больше она ничего не говорила, ограничиваясь наблюдением. Не знаю, чем её внезапно заинтриговала моя картина, но уж решил постараться на славу. Когда неуклюжий портрет был закончен, я с гордостью трёхлетнего карапуза в детском саду выкатил грудь колесом и бросил победный взор на художницу. Та стояла, чуть склонив голову набок, касаясь разноцветным ногтем бледных губ. Волосы уже меньше отдавали грязным золотом, скорее мусковитом или разжиженной соломой. – Что это? – и её палец указал на испещрённый причудливыми точками фон. – Звёзды? – А, это карта реликтового излучения Вселенной, собранная обсерваторией «Планк», а это, – ткнул в треугольники с округлёнными углами, – обозначение риманова пространства в геометрии нашей вселенной. Хотел ещё фридманскую геометрию засунуть, но места не хватило. – А чей огромный глаз? – Божий, разумеется. Если Бог и может созерцать, то всю вселенную целиком во всех её геометриях, поэтому я использовал риманово пространство. Это показывает одновременность восприятия. Но при этом Бог будет видеть и конкретного человека вместе со всей остальной вселенной, поэтому твой портрет так приближен. – Это мой портрет? – её бровь с изумлением выгнулась. – Понятно. – Ну? – я уж надулся от гордости, ожидая наивысшей похвалы. – Поражает своей гениальностью, скажи? – Угу, – кивнула художница, – претенциозненько, да. Конечно, всякого намазал. Соподчинение сбилось: видишь, твой римановский треугольник со звёздами в левый угол съехали? – Это реликтовое излучение... – Композицией ты совсем не владеешь – хотя в принципе тут ничего страшного нет. Но у тебя равновесие страдает: вроде ж симметричный портрет, но «излучение» с треугольниками в одну сторону все валятся. Много понавтыкал, хорошо хоть композиционный центр есть – суть портретной живописи ты уловил! Так, а с тенями что? Или у портрета мешки под глазами? – Так! Ты просто не уловила моего гениального решения! – Мне нравится, – мягко сказала она и улыбнулась. Я уже успел открыть рот, чтобы возразить, но сей же час закрыл. Художница улыбалась тепло, и взор более не напоминал потухшую свечу. Отчего полегчало и мне, в груди сделалось свободно, словно камень с души свалился. Девушка растерянно отвернулась и добавила: – У тебя определённо талант! Но тебе бы стоило нормально поучиться.

***

На следующий день не прозвенел ещё первый звонок, а я уже поджидал пожилую учительницу изобразительных искусств у кабинета. Старушка, едва завидев меня из противоположного конца коридора, задрожала осиновым листом. Её беспризорная, полудетская улыбка сошла на нет. Но метаморфозы лица продолжились, когда она внимательно выслушала просьбу вступить в кружок по рисованию. Учительница вся обмякла, но радужками забегала по склерам с такой скоростью, будто считывала всякое движение пылинки в воздухе. Её плечи трепетали, точно под воздействием вышедшего из строя массажного кресла. «Р-ролли, ты, небось, в правду или действие п-проиграл-л?..» – выдавила она в конце концов с видимым усилием и сей же час обеспокоенно сглотнула. Отчего меня боялась эта старушка – ума не приложу. Ладно, глупые студенты, наслушавшиеся страшилок про моё хулиганство, но взрослые же люди-то чего?.. Коли б дела со мной так печально обстояли, давно бы из школы выгнали (разумеется, я не отдавал себе отчёта во влиятельном положении своих родителей). – Нет, всё по честности, миссис Коппер, – прокашлявшись от неловкости, ответил я. В последнее время слишком уж часто приходилось попадать в неудобные ситуации. Что ж, надеюсь, жертвы того стоили, и мой талантище засияет поярче, чем у Пикассо. – Хотел бы с завтрашнего дня ходить. Только вот незадача – в ваших приборах чёрт ногу сломит. Чё купить для рисовашки надо? Кстати, я вчера забубенил офигенный портрет карандашиком для кройки – видно, талант не затемнят никакие жизненные трудности. Кажется, пожилая преподавательница едва сдержалась, чтобы у неё прилюдно не отвисла челюсть. Однако она достаточно скоро пришла в себя и тихо продолжила: – Ты это и вправду серьёзно? Но... я не могу тебя принять... – Чё? А, то есть, что? Почему? – Ты ж опять кого-нибудь побьёшь... – еле слышно констатировала та, словно это значилось во всей школе непреложным и доказанным фактом. – Э-э, – пришёл черёд отвисать моей челюсти, – да когда я кого-нибудь избивал? – Да вот недавно Колина почти утопил... «Да чтоб этого суслика!» – я чуть не зарычал, проклиная всеми возможными эвфемизмами несчастного парня. На мгновение внутреннее негодование проскользнуло наружу в виде искажённой гримасы, не на шутку взволновав пожилую учительницу. Однако я постарался взять себя в руки и глубоко выдохнуть. «Этот их Колин точно труп», – с облегчением порешил я и обаятельно улыбнулся собеседнице. – Ни в коем случае, миссис Коппер! Тем более я вчера уже писал портрет под надзором... э-э, знаете, такой светленькой девочки. Лицом ничего так, но вкус у неё как у деревенщины-пятиклассницы из богом забытой сибирской тундры или филиппинских джунглей. – Ох, Ако? – сложно сказать, что именно помогло ей сразу признать предмет разговора. Хотелось бы верить, она разделяла моё мнение насчёт безвкусицы. – Ты её не трогал? Она жива? Сегодня придёт? – Пальцем не тронул! – общественное предубеждение уже явно вызывало раздражение, которое тяжело было скрывать. – Да и на кой мне она сдалась? Право, сказав это, я ощутил неприятный укол в груди, расползшийся мутной жижей вниз, по пищеводу. На ум пришли её вычурные ногти всех цветов радуги и тёмные, потухшие глаза. А ведь она бы могла считаться красивой... Во всяком случае эффектной. Чувствовался в ней какой-то мистицизм и загадочность. Хотя... о чём это я? Не может в человеке находится действительной загадочности, должно быть, на меня с чего-то напало лирическое настроение. Стоило бы проконсультироваться с Логаном. – Ну, я поговорю с Ако... Приходи после уроков, – и учительница поспешила юркнуть к двери. Зазвенела связка ключей: старушка от волнения никак не могла отыскать нужного, стуча о замок то одним брелоком, то другим. Пожав плечами и поблагодарив преподавателя, я удалился, но уже с чётким планом действий. Вначале стоило разобраться с главной проблемой – Колином. Мерзкий паренёк с губой навыкате, не по годам наглый и неукоснительно задиристый. Между тем после первой же серьёзной схватки бросился к школьной администрации бить челом да поклоном до земли воздавать. Поревел в кабинете у директрисы, потом у строгой медсестры. В итоге пожаловались даже моим родителям, что вылилось в целый месяц без карманных сбережений. Только благодаря товарищескому банку – я держал часть «активов» у своих приятелей под обещанием возврата по необходимости – я пережил то адское унижение: оставаться без сигарет сродни вечному позору. И пускай история давно себя исчерпала, этот грёбаный суслик ставил палки мне в колёса. «Ничего, – с холодным спокойствием размышлял я, шаркая кроссовками по коридору. – Песенка малого спета. Разрешу напоследок богам помолиться да индульгенцию купить». По дороге к классу будущей жертвы я написал приятелям, однако получил весьма неудовлетворительные ответы. Помимо Логана, никто больше не явился в школу. «Друг познаётся в беде, ага. Когда понадобились – прогулять решили!» – настроение упало ещё ниже, явно готовясь пробить дно в небытие. Логан встретил меня в библиотеке; золотая оправа очков моментально привлекла внимание – крепко сложенный юноша по-царски восседал на пуфе, закинув ноги на табурет поблизости, и с неотрывным вниманием читал «Julie ou la Nouvelle Héloïse». Вместо обложки с твёрдого переплёта загадочно улыбался Руссо, судя по всему, мечтая о сельских красавицах. – Écoute, monsiuer, que tu règles des tâches comme ça! – вместо приветствия провозгласил я и левым носком поддел один из ботинок приятеля. Тот лишь поднял руку в знак приветствия, взглядом по-прежнему прикованный к тексту французского сентименталиста. Сегодня все будто бы сговорились, дабы раздражать меня. Или судьба поязвить решила. Во всяком случае градус собственной важности я снизил и обратился к лентяю снова: – Чел, помощь нужна. Разборка с одним... хмырём. Логан приподнял голову, потом чуть наклонился, приспустил очки и с показным равнодушием взглянул на меня из-под линз. Движения его сопровождались аристократической медлительностью, в то время как я едва ль не переминался с ноги на ногу от нетерпения – до звонка оставалось пятнадцать минут, а разобраться требовалось до начала уроков. Наконец я с непониманием дёрнул головой и покривился, бессловесно выражая нарастающую во мне безысходность. – Видишь ли, – с расстановкой и каким-то полувековым акцентом заговорил Логан, – сейчас у меня утренний кофий, – и он глазами указал на картонный стаканчик из Старбакса, – потому я изволил ознакомиться с новомодной и молодёжной литературой для... – Я тебе сейчас втащу, – беззлобно сообщил я и вздохнул, – с меня вечерний кофий, монсеньор le capitaine. Погнали, пока время есть. – Ну ок... – подавленно согласился Логан и тяжело встал. Книгу, впрочем, не убрал. Заметив, как я гляжу на обложку, он пожал плечами: – Надо же чем-то себя по дороге занять. Так кого колотим в этот раз? – Колин. Тот самый выродок. – Такая себе идея – опять настучит. Он же маменькин сынок. – Папенькин! – твёрдо поправил я и двинулся вдоль по коридору. Благо, до класса 3-1 было недалеко, а времени оставалось предостаточно для того, чтобы донести сообщение адресату. Однако я не учёл главного – Ако была в том же классе, что и Колин. Не успел я пинком отворить дверь, как через щёлку заметил её светлую макушку. В лучах утреннего солнца волосы уже не походили ни на солому, ни на грязное золото. Сбившиеся в неаккуратный хвост, они напоминали потускневшую и чуть разжиженную латунь. Переливались кончиками в свете утра. И сама девушка походила на вылитый слиток бронзы – слегка бледная кожа и множество светло-голубых оттенков в одежде. И всё же было поздно: я уже замахнулся ногой и ударил. Дверь в аудиторию глухо отлетела и шлёпнулась о стену; петли противно заскрипели, свидетельствуя о плохом содержании. Хорошо хоть не выломал ненароком, – к слову, мне частенько влетало за порчу казённого имущества. Должно быть, родители перекупили не меньше четверти инвентаря. Если б не относительное богатство, я бы давно попал под домашний арест. Шуму наделал довольно: дюжина голов одновременно устремила в мою сторону боязливые и недоумённые взгляды. Когда же студенты рассмотрели незваного гостя с товарищем, то в классе повисла напряжённая тишина. Девчонки попятились в угол, парни остались на своих местах, словно окаменев. Все отвели взгляды и старались смотреть куда угодно, лишь бы не на меня. Одна Ако не сводила с меня нахмуренного взора. В полураскрытой тетрадке на её парте виднелись различные эскизы, портреты физиков, наверное, набросанные в часы скучных лекций. По какой-то причине она одна не испытывала никакого страха или не желала показаться испуганной, но также сохраняла молчание. При таком пристальном наблюдении и общей унылой атмосфере у меня внезапно пропало всякое желание шантажировать «суслика». Присутствие Ако явно портило мне настрой – никогда прежде чужое мнение не играло такой роли в моём волеизъявлении; я делал, как считал нужным, и ни на кого не оглядывался, однако в этот момент... Я всё ещё мог сослаться на какую-нибудь ерунду и покинуть класс, сохранив лицо. О моём взбалмошном характере и так всей школе (да и району в целом) известно. И только я открыл рот для тактического отступления, как Логан поступил наиболее товарищеским образом из всех возможных: подставил меня из лучших побуждений, сам того не понимая. – Йо, Коли-ин! – звучно пропел Логан и приветливо помахал рукой сидящему на последней парте пареньку. Так обычно здоровались боксёры с некогда побеждёнными соперникам на ринге. – Приятель, мы к тебе по делу! Как говорится, по поводу одного l'accident! Не выйдешь-ка к нам? С глазу на глаз потолкуем. Чёртову книгу он до сих пор держал при себе, открытой на той же странице. Я готов провалиться под землю – уж нелепее картины себе не представить. Но в жизни с нелепостей не всегда смеются. Вот и ныне никто не отреагировал. Колин же затрясся, но места не покинул и с нарочитым фальцетом заявил: – Никуда я с вами не пойду! «Спасибо, Логги, пропади ты пропадом!» – ясно говорил мой взор, но Логан прочёл выражение превратно и по-свойски улыбнулся, да к тому же поднял большой палец вверх. «Сегодня будет два трупа», – подумал я и опять повернулся к дальнему концу аудитории, где в Колин пытался вжаться в стену, точно бы открыл в себе способности к прохождению сквозь твёрдые тела. Делать – увы! – нечего. Я сурово двинулся через класс, закинув руки в карманы и чуть сгорбившись. Пошёл по-петушиному, как опытный дворовый кобель на незнакомой улице, отовсюду ожидая атаки местных псов. – Ну и сиди, – прикрикнул я без особой интонации, – мы люди не гордые, сами дорогу найдём. Колин затрясся сильнее, вскочил с места и сжал кулаки, но потом снова присел и сглотнул. Ему хотелось бежать, тем не менее, выход перекрывал лыбящийся с довольством прапорщика на инвентаризации Логан. Бедный парнишка не знал, что ему и поделать. Наконец он решил принять удар судьбы с мужским достоинством и свернулся на своей парте, не сводя с меня пристального взгляда. Другая пара не менее пристальных глаз буравила мне спину – Ако всё ещё молчала, правда, привстала на месте, словно готовая в любой момент вступиться. Насупившиеся брови не выдавали ничего помимо безграничного разочарования. Трудно сказать, однако, в чём она с таким треском разуверилась. Меж тем я достиг парты «суслика»: остальные студенты передо мной расступились. Одним взором показал сидящей за соседней с Колином партой девушке сматываться, и та покорно собрала вещи в полной тишине и удалилась. С мерзким скрипом придвинув стул к месту Колина, я взобрался на свой школьный трон и уж было хотел и дальше пугать паренька, как слова застряли в горле. Мне почему-то вспомнилась потухшее лицо Ако, её беззвучный плач и отчаяние в голосе. Впервые припомнились и её духи, – кажется, неблагоприятная смесь женского дезодоранта и парфюмированной вуали для волос. Цветной градиент ногтя, упёртый в бледную губу. Тёмные и проникновенные глаза. Она понимала? Ролан Барт – всем известный по слухам отморозок, сын богатеньких родителей, которому любые проделки сходили как с гуся вода, претенциозный чудак, днём участвовавший в потасовках, а ночью зубрящий уроки, дабы не вызывать гнев родителей. Что из этого на самом деле правда? Я бы сказал: «Ничего!» – хлопнул бы по столу кулаком, да никто не поверит. Какая-то часть, видимо, была той самой правдой, или же людям очень хотелось так полагать. Но тогда не имеет никакого смысла поступать так, как от тебя кто-то того ожидает. Причудливое дело. Ты думаешь, что волен, что никто не указ, что поступаешь, как того велит сердце, пускай бы оно и ошибалось через раз, однако на самом деле ты никогда не был волен. Актёр с заученным сценарием, даже если последний и в глаза не видел. В том портрете сквозь реликтовое излучение смотрел вовсе не «бог», а я. Загнанный вне плеромы Демиург, кусающий себя за хвост. Но как можно называться божеством и не обладать свободой?.. Эти мысли сводили меня с ума. Я тяжело выдохнул, почесал затылок и развёл руками. – В общем, прости меня, брат, за тот случай. Ако даже рухнула на стул, судя по хлопку чьего-то тела о деревянную поверхность. А Колин? Смотрел на меня совсем как учительница изобразительных искусств, с отведённой челюстью – того и глядишь, порвётся. – Чё? – глухо отозвался Колин, подозревая где-то подвох. – Чё-чё, прости, говорю! – не скрывая раздражения, право, не догадываясь отчего, выплюнул я. – Перебрал и чуть не угрохал тебя. Ты ж чел с клуба по ИЗО? – Д-да... – Наверное, все твои картины попортил? – Б-было дело... Волнение больно резало по груди и сгущалось вокруг сердца. В глазах стоял туман, замыливший шокированное лицо Колина. «Это что, слёзы?» – подумалось мне вдруг. Хотелось плакать? Почему? Меж тем и Логан пребывал в оцепенении, даже о книге позабыл. Ако отвела взгляд. Лишь этот противный «суслик» смотрел на меня с непониманием и страхом. Дабы скрыть подступавшую к глазам влагу, я прикрыл веки, а телом вздёрнулся, отвлекая внимание от выражения на собственном лице. – Короч, – я достал из нагрудного кармана тонкий кошелёк (ограбить меня никто не смел, поэтому о сохранности не заботился совершенно) и отсчитал несколько купюр, – это должно восполнить за краски. Знаю, что хрень дорогущая – как будто хотят всех в цифру перевести. Или что там ещё? Бумага, холст? Понимаю, что картину так не заменить, но хоть будут ресурсы на новую! – и я с хлопком пригвоздил купюры к столу прямо под носом у Колина, потом помолчал немного и снова буркнул: – Прости ещё раз. Не повторится. Тут прозвенел звонок, а вместе с ним заявился и педантичный физик, держа под локоть сопротивляющегося Логана. «Вы чего устроили?!» – прогремел суровый учитель естественных наук, сверкая молниями. Я поднялся с места и с ленцой побрёл к схваченному приятелю. «Наркоту толкаю», – фыркнул я и отпихнул Логана в сторону. Последний, не заставляя себя ждать, дал дёру – только аристократические пятки сверкали. «Сегодня же!..» – «Да-да, знаю, к директрисе после занятий. А вы травку не будете?» – «Ещё слово и вызову родителей! А теперь марш отсюда!» Послушно поплёлся к выходу. Напоследок хлопнул дверью, не без удовольствия отметив рёв физика из аудитории с неразборчивыми угрозами. Настроение сделалось паршивым; неизвестно зачем я посыпал голову пеплом перед незаслуживающим это «сусликом», получил нагоняй от преподавателя (тот обязательно сообщит отцу, а последний, в свою очередь, устроит мне дома взбучку. Как чувствуется — ещё один месяц без карманных денег) и едва не расплакался без особой на то причины прямо перед всеми. Слава Зевсу, плакать более не хотелось, однако во рту стоял ком, а глаза рябились – раскраснелись и почёсывались. Сердце бешено стучало, но будто не о мою грудь, а о чьи-то иные кости, чьё-то иное тело. От переживания разболелись виски, и я, крутанувшись на месте, заехал кроссовком по урне. Акт школьного вандализма несколько подуспокоил нрав. Немного отдышавшись, я направился в общий холл. Захотелось пить. Какой-нибудь газировки с избытком сахара и консервантов. Сошли бы и энергетики, коли бы их продавали на территории школы. Покурить уже не выйдет – зажигалку я так и не вернул, а новую не взял. Хотя стоило нагнать Логана и потребовать закурить. «Чёрт подери, хочу курить!» – зубы свело от одной мысли. Уже в следующем коридоре я услыхал позади лёгкие шаги. Ако подбежала с неожиданной для её комплекции прытью, прижимая скетчбук к груди, и с ходу врезалась в меня. Крякнув от изумления, я на мгновение потерял равновесие, но скоро вернул баланс и бросил исподлобья полный раздражения взор. Художница протягивала мне скетчбук с какой-то по-детски наивной доверительностью. Неуверенно принял подарок и раскрыл – страницы оказались пустыми. Хотя если присмотреться, то становилось очевидно, что тетрадь новая и куплена совсем недавно. – Когда хочется кого-то треснуть, – зашептала она, – или блишься зарыдать, то лучше набросай сюда своих «гениальностей». Я сама та ещё плакса, – и Ако в подтверждение сказанного важно кивнула, откинув хвост с плеча, – вот и пишу в одних тёмных тонах. Кстати, открой на последней странице. Видишь? – она ткнула ногтем цвета пастельного градиента в нужную страницу. На картонной обложке, с другой стороны, красовался чей-то портрет. Юноша со всклокоченными волосами сидел в кресле в распахнутом домашнем халате и напряжённо смотрел прямо на зрителя. В этом престранном образе легко угадывались мои черты. Ако провела пальцем вдоль головы юноши на рисунке и заметила: – Набросала зарисовку тебя в ампире. Ты в прошлый раз пытался так же с моим портретом сделать, но техники не хватило. Потому, – она запнулась, – потому упражняйся-ка в технике, а не кулаками маши… Хорошо? – Это крайне пафосный способ, чтобы посоветовать мне сублимацию, – улыбнулся я и кашлянул, – с-с... с… – А? – девушка уже развернулась, но потом вновь поглядела на меня. – Что-то хочешь сказать? Вообще, урок идёт... – С-с... – зашипел я по-змеиному, напоминая сейчас накуренного Логана, – спасибо... Ответом мне стала тёплая улыбка этой маленькой и неказистой девчонки. В самом деле, кто красит ногти в градиенты и носит свитшоты с цитатами Вирджинии Вульф на белом фоне? Кто вместо заколки использует карандаш, не чураясь чистоты своих волос? И почему у неё на юбке до сих пор осталось нестираное пятно от масла? Если ей так нравятся эти безумные цвета, то чего она не красит помадой бледные губы? Что с ней не так? Что со мной не так? Если именно её улыбка успокаивает душу?

***

Коил и Кюриллос переглянулись, а Логан принялся за дальнейшее чтение «Новой Элоизы». Ему-то уж точно было всё понятно, а вот остальным приятелям – не очень. – Ты втюрился в художницу? – подытожил Коил, сбрасывая в газон бычок и сразу раздавливая кедом. – Ты не выдумал историю-то? – донимал Кюриллос, переводя взгляд с меня на Логана. Его нетерпение достало/утомило уже не только меня. – Логги, ты же там был! Последний лукаво ухмыльнулся и изрёк с глубокомысленным выражением на челе: – L’amour est la sagesse du fou et la deraison du sage! – и воздвиг пальцем в небо, точно оттуда с ним соглашались и небожители. – Ты, монсеньер, не нарывайся, – задумчиво пригрозил я и ощутил потребность в сублимации.