2
9 марта 2022 г., 01:27
2
В кабинете директрисы сквозь вечно стянутые шторы пробивался слабый свет. Директриса никогда не смотрела из окна офиса на расстилающуюся городскую гладь, напоминавшую сложенный кое-как урбанистический улей. Люди беспрестанно копошились, точно пчёлы, но, в отличие от последних, в неопределённых обстоятельствах или при наступлении угрозы разбегались. В принципе, их можно понять: жалить нечем, да и не существует такой королевы, за которую бы разрозненная масса отдала жизнь. Лишь отсюда, из уединения школьного офиса, отделанного дубом и меблированного под викторианскую эпоху, открывался вид на мирскую суету подобно тому, как из башни лорда очерчивалось всё графство. Директрисе уже приближался полтинник — внешне она походила на выщербленную из воска фигурку. Грациозную, изящную и одетую с отличным вкусом, но вовсе не похожую на обыкновенного человека. Живого человека. В ней точно отсутствовало ядро — компьютер без материнской платы, но пока исправно работающий. Вот и сейчас она сидела прямо, первоклассницей на уроке по этикету, и смотрела на меня безо всякой укоризны. На её лице отражалась тень глубокой задумчивости, полагаю, никак меня не касавшейся. Скорее всего, директриса рассматривала меня как помеху измышлениям, нежели как основной предмет. Когда она прикрывала веки, я бесшумно и наскоро хватал со стола кусочек печенья-брауни с сочными крошками шоколада. Жаль, что я не рекламирую сладости. От моих речей у любого бы слюнки потекли. «А брауни могут стать отличной темой для следующей картины», — деловито думалось мне, пока сладость нежно растворялась во рту. Чаю — увы — не предложили, да и ладно, тот бы только перебил аромат шоколада. Я сидел в одной рубашке. Пиджак уныло валялся на коленях с небрежно вывернутыми карманами. Брюки тоже проверили. Пускай никто не поверил в историю с наркотиками, правительница школы всё равно велела обыскать меня с головы до ног. Ощущения непередаваемые — как если бы тело оценивали с модного подиума и пристально рассматривали каждый лоскут одежды. Недалеко и без чувства собственного достоинства остаться. Наконец директриса отвлеклась от тяжёлых дум и, по-видимому, вспомнила о моём скромном присутствии. Даже чуть прищурилась, будто не ожидала, что я по-прежнему нахожусь здесь, а не сбежал. Не могу её винить — улизнуть очень хотелось. Бесполезность побега единственная удерживала меня на месте; отец всё равно узнает и тогда… Страшно вообразить. «К слову, неплохая идея для картины…» — Опять, — на вздохе произнесла директриса равнодушно, — не живётся тебе спокойно, да? Чем в этот раз не угодил несчастный сирота? Хотя, — не успел я открыть и рта, как она жестом велела молчать, — полагаю, это какое-то уличное правило. Избивать слабых и беззащитных. Мне не понять — не утруждайся. Будь я в настроении, то наверняка бы принял оскорблённую позу и закуролесил на обычный лад. Несмотря на хулиганские замашки, я не мог существовать без наивной иронии, лишённой цинизма, и между тем циничной по натуре. Конечно, люди рассматривали ситуацию совершенно иначе: я-де издевался над ними, ничего не воспринимал всерьёз, являлся «инфантильным засранцем», как величал меня отец. Но сейчас я смиренно промолчал, чем несколько озадачил собеседницу. Впрочем, она продолжала: — Ролли, — настойчиво проговорила она, — у нас приличное заведение. Давай будем откровенны: если не просьба твоего отца, премного уважаемого мною человека, тебя бы выкинули за ограду через неделю после поступления. Ты считаешь это адекватным поведением взрослой и целостной личности? Патрулировать школу со своими отморозками и домогаться учеников? Ладно бы ума хватило самому не подставляться, но каждый — я повторяю: каждый! — раз попадаешься именно ты. Не этот ваш Коил или Кюрилл, и уж тем более не Логан. Или, по-твоему, посещение моего кабинета на регулярной основе делает тебя круче? Наслаждаешься выговорами, что ли? Или тем, что мы не можем тебя исключить? Не можем, наконец, отдать тебя полиции! — и директриса умолкла. Сняла очки, не спеша протёрла шёлковым платком и водрузила обратно. Вздохнула: — Скольких ты уже побил? — Ну-у… — я собирался назвать случайную цифру, но запнулся под пристальным взором. — На самом деле немного. Просто тут все нежные, вот и шуму развели… — Шуму? Давай-ка напомню: с начала года донимал троих ребят из клуба по плаванию, ударил девочку из своего класса во время физических занятий, подрался с боксёрами, после чего их клуб закрылся, и, в конце концов, чуть не утопил в пруду бедного Колина. — Ка-ак? — я медленно загибал пальцы и прикидывал, сколько случаев было директрисе неизвестно, — Всего семерых? Говорю ж, немного! Да и никакую девочку я не бил! У меня, вообще-то, принципы. — Скакалка с другого конца зала сама собой ей в голову прилетела, что ли? — Послушайте, я делал пас Коилу. Кто знал, что баллистика продолговатого предмета не такая же, как у ядра? Мы вместо этого на физике проходим какие-то маятники, извините пожалуйста, когда вот здесь реальные знания пригодились бы!.. — Да где гарантии, что ты не специально? Тем более у тебя даже нигде в голове не щёлкнуло, что стоило бы… наверное, извиниться перед несчастной?! Хоть представляешь, как она испугалась? Как ей больно было? — Боль вполне себе представляю, — не без гордости заявил я с ностальгической улыбкой, — боксёрчики меня чуть калекой не оставили, между прочим. — Но почему-то они на следующий день в школу не явились, пока ты щеголял перед всеми крошечной ссадиной. — Воу, вообще не крошечной! Реальный шрам! Ну-ка взгляните! — и уж было повернулся профилем, дабы показать рассечённую у плеча кожу. — Да мне всё равно! — директриса вдруг повысила голос, отчего я моментально захлопнул рот и покорно сконфузился. — Неужели не понимаешь, что никакие драки не нормальны?! Это неадекватное, даже дикое поведение. Ты не в позапрошлом веке живёшь и на дуэлях честь не защищаешь, так будь добр… — Так в этот раз я никого не бил! — само собой вырвалось у меня. Пришлось сконфузиться ещё больше — мне довелось провалить единственную рабочую тактику общения с директрисой: покорное молчание. Теперь точно придётся засидеться у неё до полуночи, обсуждая все мои прегрешения на белом свете. В последнее время я и вправду зачастил попадать в нелепое положение… Всё та встреча с Ако… — Кстати, об этом, — собеседница вернула размеренность и равнодушие тону, — Дэнис сообщил, что ты намеревался чем-то подкупить Колина? Я вздохнул; беседа вернулась к началу. Моя попытка объяснить ситуацию и в первый раз не увенчалась успехом. С тех пор разговор гулял вокруг этой темы, иногда вновь её касаясь, но чаще всего директриса использовала обстоятельства как предлог вбить наконец в мою башку цивилизованные нравы. — Мисс Розвельд, я уже говорил… — Приплёлся с извинениями? Почему-то одноклассники Колина докладывали, мол, ты им едва дверь не выбил. Не было такого? — Ну-у… надо ведь эффектно появиться? — И мисс Бучовски с места не сгонял? Бедняжка потом боялась возвращаться в класс. «Та корова, небось, тест по физике прогулять решила за мой счёт», — не замечая проекции, зло размышлял я. Так статься, народ в школе был мне врагом, причём не затаённым, а вполне открытым… И я резко тряхнул головой в потуге сбросить подступившую агрессию. Ах, гневаться легко — сердце с такой приятностью колотится, и тело бьёт сладостная дрожь. Делается прохладно, внимание больше не разбегается, а сосредотачивается на одной точке — потенциальной жертве. Злиться и орать чудесно, но… не в этот раз. С меня сегодня хватило. — Это вышло случайно… Ей же никто потом не мешал обратно сесть? — Тему не переводи, — цокнула языком собеседница и нахмурилась, — мы о том толкуем, что людей в принципе не пристало с мест сгонять ни под каким предлогом. Случайно, неслучайно, — в любом случае ты виновен, ведь поступил в высшей степени некрасиво. — Ну хорошо! — сдался я под напором и вознёс руки как для молитвы. — Признаю, вышло неправильно. Хотите я и перед этой Бучовски извинюсь, и в их классе не появлюсь больше? — Когда директриса удивлённо приподняла брови, очевидно не ожидая от меня подобной капитуляции, я поспешил перейти в наступление: — И я честно намеревался просить прощения у сусл… того пацана. Не, у народа поспрашивайте! Да хоть… — я активно зажестикулировал, словно пытался из невидимой сумки достать любого свидетеля обсуждаемой сцены, пока вынужденно не остановился на всё той же неказистой художнице. Собеседнице виду не подал, притворившись, будто мысль только сейчас стукнула мне в голову; триумфально прищёлкнув пальцами, я объявил: — Да хоть у Ако! Она точно скажет, как дело было. Уверяю вас. Школьная правительница сняла очки и принялась массировать виски. Кажется, беседа сдвинулась с мёртвой точки. А стоило лишь какую-то девчонку назвать. «Какую-то…» — оборвал я сам себя на мысли. Нет, уже не какую-то. Обидно признавать, но перед бандой не соврал: меня и вправду потянуло к ней. Маленькому хаосу во плоти. Милой художнице, не знавшей банального вкуса во внешнем туалете. Перед глазами отчётливо предстала её последняя кофта с выведенной курсивом цитатой постколониальной мыслительницы. «И что я в ней нашёл?!» — громом поразила вроде бы простая, но меж тем непосильная для нынешнего восприятия мысль. — Не знаю, чем ты шантажировал мисс Ясуи, — недовольно процедила директриса не без тяжёлого вздоха, — однако она действительно придерживается твоей версии. — То есть если со мной кто-то согласен, то обязательно под дулом пистолета?! — ситуация возмутительная. Называется, сделай доброе дело — никто не поверит. Ещё и дополнительных обвинений сверху навесят. — Более того, — пропустив последнюю реплику мимо ушей, говорила директриса, — и мисс Ясуи, и — упаси Господь! — миссис Коппер поведали о твоём желании вступить в клуб изобразительных искусств. Намедни ты и холст без спросу размалевал. Справедливости ради, мисс Ясуи уверяла, что сама разрешила. А потом и это «извинение». Честно сказать, я… — и она запнулась, закусив губу. Несколько секунд помолчала и продолжила, но уже тише: — Даже и не знаю, чего думать! Ты теперь позарился на клуб по рисованию? — Нет, — стараясь сохранять спокойствие, ответил я, — просто захотелось рисовать. Почувствовал, что у меня огромный талант. Не верите? У меня с собой скетчбук, между прочим, — там уже пара набросочков имеется. После моей смерти наверняка искусствоведы устроят за него грызню и будут мои гениальные каракули рассматривать под микроскопом. Тут уж можете быть уверены! Судя по скосившему как-то в сторону выражению лица, директрисе желалось выть. Ничего страшного — я тоже выл где-то в душе от абсурдности ситуации. — Вынуждена отказать тебе со вступлением в клуб. Хочешь заниматься — ходи в художественную академию или найми репетитора. У тебя возможностей предостаточно. — Э? Но почему вы не позволяете? Может, мне надо именно в наш клуб! — Восстановим события вместе? Миссис Коппер боялась тебя приглашать из-за возможных эксцессов, поэтому первое, что ты делаешь после разговора с ней — идёшь чинить беспорядок. И дня не миновало! — Я шёл извиняться, говорю ж. Всё остальное… ну, случайно получилось! — Слышать больше эту чушь не могу! — директриса вновь повысила голос. — Тем более чем тебе наш клуб-то сдался? Ты говорил о желании рисовать — так рисуй там, где никому из нашей школы не будешь доставлять неприятностей. Или всё же дело в клубе? Не хватило адреналина? Ещё кого-то покромсать надо? — Нет, дело в А!.. — недюжинной силой воли я остановил себя на полуслове и закашлялся, дабы скрыть смущение. — Мне нравится наша школа. Ну, здание прикольное. — Ничего не поделать. В скетчбуке нарисуй и на стену повесь — будет ментальная связь с «прикольным зданием». Гнев накатил волной: руки сами собою сжались в кулаки, упёрлись в колени до боли в костяшках. Глаза начала застилать кровавая пелена. Воспоминания об Ако, банде, лыбящемся Логане и противном суслике стали какими-то далёкими, совсем блёклыми. Всё в мире потеряло значение — осталась одна злоба. Беспредметная, отчаянная. Рычащая сторожевым псом на привязи. Бессмысленная ярость. Но я не мог поддаться ей. В ушах до сих пор слышались мимолётно брошенные слова поддержки: «Когда хочется кого-то треснуть… или противно зарыдать». Я тяжело выдохнул сквозь зубы разгорячённый воздух, а вместе с тем и часть гнева ушла из тела. Порывисто достал скетчбук, раскрыл на первой попавшейся странице и черкнул карандашом для кройки (взятым уже из дому и лежавшем в нагрудном кармане с кошельком) по листу с такой силой, что тот порвался. Директриса испуганно выпучила глаза и собиралась было возмутиться, но я её опередил: — Этот шедевр назову: «Л.О.Л. Школа. Триггер. Фонарь. Аптека». Как стану всемирно известным, то продам вам по скидке! — потом засуетился, пытаясь засунуть неудобно широкую тетрадь обратно в сумку. Для виду всё же добавил: — А в целом понял, принял. В клуб ни ногой, в 3–1 ни ногой. Никого не бью. Пай-мальчик на века. Извинений тоже не прошу. — Ещё кое-что. — А? Чего я забыл? — Сигареты мне на стол. Только не притворяйся дурачком. Поймаю снова — узнает отец. Скрываться особого смысла не имело: каждому камню в школе было прекрасно известно — я ни дня не проживал без сигарет.***
Первым делом, отойдя на безопасное расстояние от кабинета директрисы, я с размаху метнул сумкой в случайно попавшийся коридорный диван. Вещи мягко шлёпнулись об эластичную обивку и даже особо не погремели содержимым — рабочих тетрадей и пишущих принадлежностей я не носил. Двухчасовый разговор окончательно угробил настроение, и мысли о картинах и скетчбуке больше не успокаивали. Хотелось накинуться на кого-нибудь и выбросить в окно. Хотя бы с первого этажа: пускай то и будет чисто символическим жестом — для разрядки нервов хватит. Второй не менее навязчивой потребностью оказалась почти физическая необходимость покурить. Не на шутку разыгрался аппетит, учитывая что со вчерашнего вечера мне не довелось подержать ни одной сигареты во рту. Последним штрихом стала общая усталость, проказой поразившая тело — я ощущал себя выжатым подчистую цитрусом. Ни с кем общаться не возникало никакого желания. Тем не менее, отец наверняка уже узнал о случившемся. А если не узнал, то в скором времени директриса с ним свяжется. Как ни посмотри, дома ожидал пренеприятнейший разговор. Не было никаких оснований раньше срока тащиться на эшафот, — и пусть Гюго подавится чернильной сажей. Только мне вот чем пока заняться? «Сначала покурю, — решил я, судорожно перебирая пальцами по экрану смартфона. — Логан, чёрт его дери. Посмей мне сбежать домой! Я тебя завтра вместо суслика утоплю…» Через минуту, показавшуюся по меньшей мере получасом, пришло ответное сообщение — паршивец Логан задержался в школе. Более того, он ожидал моего возвращения от директрисы всё это время. «Какой лояльный ни с того ни с сего…» — в голову закрались подозрения, но я поспешил вытряхнуть лишние думы. И без того имелось о чём беспокоиться. Недоаристократ снова расположился в библиотеке, на том же самом пуфе, откуда я утром его согнал. В руках — по-прежнему «Новая Элоиза». Потрёпанный корешок свидетельствовал о том, что тактическое отступление приятеля с урока физики в классе 3-1 не обошлось без сравнительных жертв и для него. Да ведь и не было никакого резона сбегать с книгой под мышкой, точно это артефакт для культового поклонения. Но более прочего меня раздражали очки в золотой оправе. Опять пропустив приветствие, я как-то вяло огрызнулся: — Твою мать, Логги, тебе зрения не жалко? Чьи это телескопы? — А у меня и так отрицательное, — флегматично заметил он и примирительно заухмылялся, — выбил у какого-то задохлика вчера. Как говорится, c'est phénoménal, épique даже! А что… — Верни их сегодня же тому очканавту, — приказным тоном прохрипел я. Курить! Мне требовалось срочно покурить! — Чё? А если он уже в хату отъехал? — Значит, поедешь до хаты. Не мои проблемы! — истерические нотки в моём голосе, очевидно, подействовали, поскольку Логан недовольно закряхтел, но послушно кивнул. «Окей, неплохое начало», — подумал я и, нервно сжимая лямку от сумки, потребовал: — И пошли за школу. Кровь из носа нужно подымить. Если чё — мои у старой грымзы остались. Тут до меня дошло, что в библиотеке дежурила младшеклассница, невольно подслушавшая нашу перепалку. Выглядела она, разумеется, не по годам взрослой (впрочем, как и большинство теперешних малолеток), однако характером осталась на уровне первоклассников в младшей школе. Поэтому и моё отношение было соответствующим; вот и сейчас я красноречиво посмотрел ей прямо в глаза, намекнув о возможных последствиях, если хоть кто-то из учителей узнает о моём страстном желании подымить сразу после выхода от директрисы. Младшеклассница как раз устроилась за стойкой библиотекаря и с нестерпимой скукой цехового рабочего перебирала файлы из архивных лотков. Когда наши взгляды встретились, она лишь пискнула и притворилась, будто ничего не видит и не слышит. Логан собирался заговорить, но мне пришлось его прервать: — Пошли, — хмуро отсёк я всякую попытку к диалогу и двинулся к выходу. Мы остановились за спортзалом, где публичный санузел скрывал небольшой пятак территории от окон основного здания. Дорогу провели молча, потому, едва вожделенный табак с зажигалкой очутились в моих руках, приятель наконец подал голос: — Так чё тебе сказали? Ну, у мисс Розвельд? Ответа ещё некоторое время не приходило: по правде сказать, мне потребовалось несколько довольно-таки глубоких затяжек, прежде чем целебная сила оливково-коричневых листьев с бескрайних плантаций Вирджинии успокоила нервы. Выдохнув в который раз белёсую дымку, подхватываемую вечерним ветерком, я обрёл достаточное самообладание для продолжения беседы. — Ничего хорошего. Дома меня ждёт bbc с double penetration… Ещё эта старая грымза все мозги опять проела… — Чё, — понимающе закивал Логан, — трахнут тебя дома? И мне сегодня достанется… — он не курил и не читал. Стоял поодаль, как-то неловко сгорбившись и держа руки в карманах. Заметно, что особого желания составлять мне компанию не испытывал. Однако выбора я ему не давал: Логан был мне позарез необходим. — Тебя спрашивали, чего я к суслику попёрся?.. — пропустив последние слова собеседника, поинтересовался я. Как бы невзначай, но даже Логану стало понятно, куда я клонил. — Да… я не знал… э-э, ну… твою версию… — Что. Ты. Сказал? — резкость в тоне повлияла на заикающегося от смущения собеседника магически, если не сказать чудесно. Всё-таки школа Саваофа, как-никак. — Ну, мол… мы пошли перетереть с пацаном и… — Ты меня за имбецила держишь? — Окей. Что ты меня позвал разрулить какие-то делишки с тем маляром… Но я не упоминал, как ты его прибить хотел! Отвечаю! Я с усилием потёр висок: не то чтобы давление дало о себе знать или заболела голова — скорее попытка разогнать кровь. Отчего-то мне почудилось, будто мозг зарос подобно болоту и мысли одна за другой тщетно барахтаются в трясине, не ведая о своём неизбежном конце. Может, у меня и правда в уме развелись топи, иначе невозможно объяснить обуревающее всё моё существо непонимание. Я не злился на приятеля — нет! — я находился в полном замешательстве. — Ты видел, как я извинился? — мой тон вдруг сделался отстранённым. — Да… но… — И тебе не хватило извилин это сказать? Ты в курсе, умник, старуха подумала, что я ту девчонку шантажировал? — Какую девчонку? — Ого, под дурачка косим? — Не, чел, я в натуре не по… — Значит, так! — я бросил бычок на асфальтное покрытие, перед самым газоном, и с остервенением размазал носком ботинка. Желание курить пропало. Вздохнув, я представил мутное зарево ржавчины и светлый хвост разжиженной латуни. К горлу подступил комок. Все фибры души тянулись немедленно перенести ожившую в воображении картину в скетчбук, пока образ её совсем не истлел в памяти. Торопиться… следовало поторопиться. Мимолётный взгляд пал на Логана, и я процедил вымученно, тщетно тужась придать тону инструкторские нотки: — Очки верни сегодня же. Смухлюешь — убью. Коилу и Кюриллу передашь завтра, чтобы на этой неделе засели на дно. Тише воды, ниже травы чтоб сидели. Носов своих не высовывали. Могут прогуливать — мне побоку, но никаких больше разборок. Ни с кем. Вообще. Уловил? — Уловил. — Дай свою пачку… и зажигу… — я молчаливо принял смятую шестёрку Benson & Hedges и потёртую zippo. — Пригодится перед тем, чё дома будет… Стоило отпустить приятеля, и тот смылся. Растворился в прохладном воздухе вечера. Куда отправился Логан, меня уже не интересовало. Как не интересовало то, о чём он мог подумать после нашей короткой беседы. Где-то ещё теплилась надежда, что страсти вокруг моей персоны улягутся сами собой, но я отлично знал — впереди будет только хуже. И между тем вместо продумывания стратегии наименьших потерь я размышлял, зайти ли в кабинет изобразительных искусств. Так поздно оставалась исключительно неказистая художница. Может, забить на проблемы и отправиться рисовать? И так все думы крутились вокруг новых картин. Однако весело завибрировал в кармане пиджака смартфон, не предвещая ничего хорошего. «Диэмка» в твиттере — писала, естественно, Анджела: «Ролли, Лу хочет поговорить. Приходи скорее». И венчало предложение ухмыляющееся эмодзи. Кажется, Анджела так и не научилась распознавать настроение и намерения отца, поскольку звали меня не для приятной беседы с чаем и печеньем. Я вздохнул и поднялся. Домой идти не хотелось, но выбора не было. Слово отца — закон не только для местных учителей, но в том числе и для его собственного «порождения». К Ако заглянуть, к сожалению, не выйдет. Попытаюсь нагнать упущенное время завтра. Выходя за ворота школы, я наскоро обернулся и, завидев вдалеке шпиль протестантского логова евангеликов, не пренебрёг шансом взмолить помощи и у всесильного небожителя.***
Дорогу домой я провёл на заднем сидении «убера», погружённый в нелёгкие думы. Раз за разом проигрывался грядущий разговор — воображались лица, их реакции на мои слова и возможные последствия. Венчалось дело с неизбежностью греческого рока крайне прескверно. В конце концов тягостные мысли утомили меня и физически — в теле налилась сталью мерзкая усталость. Мускулы с вялой дрожью оцепенели, а глаза слипались. Ещё немного, и я бы провалился в неспокойную дрёму. Пришлось остановить машину в квартале от дома и плестись ещё десять минут на своих двоих. В такие моменты начинаешь жалеть, что дом расположен за основной чертой города в посёлке из поместий и частных виноградников. Вилла отца в окружении соседских монументальных зданий и безграничных наделов выглядела приземистой и даже крохотной. Разумеется, в реальности дела обстояли иначе. Навряд ли в нашем районе проживал хоть кто-то богаче родителя, однако тот не щеголял ни дорогими автомобилями, ни отделанным золотом замком, ни километрами земли, отданными под какие-нибудь безумные заскоки вроде личного заповедника. Обычный трёхэтажный коттедж в стиле модерна, похожий на вылепленный из кубов супрематистский пейзаж. Из панельных окон лился белоснежный свет, отчего и сама вилла напоминала растущую из земли жаровню. Зато полый бассейн на фоне дома выглядел затерянным и осиротелым. Судя по налипшим на стенки и пол листьям, его не чистили неделю. Подле бассейна раскинулся и редевший в деревьях сад. Аккуратно подстриженные кусты по неизвестной причине производили гнетущее впечатление. «Умный замок» не распознал меня — пришлось вводить код. Сколько ни возилась Анджела с интернетом вещей, роботы до сих пор ничем грандиозным меня не поразили. Функционировали через раз. Положиться на исправную производительность было попросту невозможно. Наверное, оттого я и вырос столь недоверчивым к нововведениям. От новинок быстро устаёшь, разум пресыщается. Любому телефону я предпочёл бы живое общение, видеоиграм — настольные. Увы, далеко не все разделяли моё мнение. Впрочем, меня это никогда не заботило. Во внутреннем дворе стояло два автомобиля: первый принадлежал отцу и запускался не чаще пары проходов в год — мой предок неизменно предпочитал шофёра. Водить ему откровенно не нравилось. Странно, что машину до сих пор не продал. Зато Анджела была любительницей спорткаров и гоночной езды по ночным дорогам. И о своём Bugatti заботилась: даже в полутьме автомобиль блистал, переливаясь в свете уличных фонарей. Я обогнул оба чуда техники, не бросив на них и взгляда. Дорогие вещи часто тяготили. Должно быть, окружающие любили лишний раз указывать на цены и круглить глаза. Становилось неуютно… Благо, отец не испытывал тяги к роскоши, чем меня и спасал. Входная дверь оказалась не заперта — меня ждали. На шум в прихожей выскочила совсем молодая женщина — ещё девушка даже, — взмахнув на повороте копной ослепительно рыжих волос с крашенными в смоль концами. Одетая до скучного просто — в сероватые лосины и спортивную майку с белым топом, — меж тем одежда отлично подчёркивала фигуру, какой хозяйка тела небезосновательно гордилась. От ребяческой торжественности глаза искрились парой изумрудов. Не успел я нехотя поздороваться с натужным зевком, как красавица в два прыжка пересекла разделявшее нас расстояние и с необыкновенной силой сжала меня в объятиях. Не удивлюсь, если где-то в теле треснуло несколько позвонков, а может, и весь позвоночник целиком. Нельзя давать тонкой да изящной талии себя обмануть — под майкой красовался рельефный пресс, а руки могли похвастать не менее рельефными бицепсами. Вырваться из цепких объятий не вышло, только хуже сделал — меня громко и с чувством чмокнули в щёку. Таким поцелуем, пожалуй, можно и челюсть сломать. — Смотрите-ка кто вернулся! — наконец отпрянула Анджела, правда руки всё ещё держала на моих плечах. Её лучезарная улыбка так и била прожектором в лицо: аж захотелось прикрыться, точно от палящего солнца. Каким образом ей удавалось сохранять вечно позитивный настрой и радоваться каждой кочке на дороге — одним высшим силам ведомо. Но это ладно, а вот пристальный взгляд с ребяческой ухмылкой уже раздражали. Будто прочтя мои мысли, она проворно отошла и хитро подмигнула. Потом вдруг захихикала, точно вспомнила какую-то старую, но ужасно смешную шутку и триумфально объявила на всю гостиную: — А-у! Лу! Ролли вернулся! Ха-ха! Ещё унылее обычного! — потом встала ко мне вполоборота и заговорщицки пролепетала: — Сегодня у нас пицца. Поспеши, пока Лу всё не выбросил. Ты ж его знаешь. — Я всё слышу, — послышался бархатный баритон из гостиной, и меня резко передёрнуло. Ну вот, момент истины настал. Страх и усталость вновь накатили, да ещё и одновременно. Кажется, в помещении похолодало, поскольку по рукам разошлись волны мурашек. «Соберись!» — приказал я сам себе и вдохнул больше воздуха через ноздри, нежели ожидал. Меня пробило неловким кашлем, да так, что в прихожую вернулась Анджела с бутылкой вина (из бокалов она принципиально не пила). — Всё в порядке, Ролли? — даже её обеспокоенный тон звучал на редкость оптимистично. Нет, эту женщину запрещено пускать к смертельно больным — хуже кощунства сложнее себе представить. — Замечательно! — прохрипел я, выпячивая грудь. — Просто чудесно. В хорошую мачеху сегодня можешь не играть. — И-иу! — рассмеялась та, придерживая пальцы у рта и не показывая тем самым зубы. Удивительная привычка, которая так нравилась моему отцу. Меня скорее раздражала. — Ты в курсе, что это звучит как начало какого-то порно? Да и какая из меня «мачеха», а? Максимум в тёти гожусь! Конечно, это не более, чем ложь. Хотя «ложь» слишком сильное слово. Скорее нарочитый прикрас. Анджела старше меня всего на три или четыре года — её двадцатилетие лишь стартовало, оттого она больше походила на старшую сестру, нежели на реальную мачеху. В браке с ней отец не состоял, потому я и не воспринимал её как второго родителя. Наверное, в моём представлении Анджела навсегда останется назойливой кузиной, и дело обстояло даже не в непринятии новых отношений у родителей. Вовсе нет. Моя семья разошлась, когда мне не успело стукнуть и пяти, причём без скандалов или криков. Взрослые спокойно поговорили и решили, что не испытывают друг к другу никакой романтической или сексуальной симпатии, однако с тех пор поддерживали контакт в качестве близких друзей. Мне с ребячества втолковывали: так бывает. Любовь не вечна. А, бывает, даже ошибочна. Людям свойственно и расходиться. Вот и сохраняли взаимопонимание до последнего: спрашивали, с кем бы я остался. И к желанию прислушались. Мать не теряла со мной связи — писала и звонила, часто тянула ходить с ней по выставкам или на культурные мероприятия. Для физика-космолога у неё находилось много свободного времени, дабы уделять сыну. Здесь существовало всего одно «но»: мать изо всех сил пыталась толкнуть меня по своему пути. Присылала книги и статьи, нанимала репетиторов, при встречах то и дело щебетала о каком-то нулевом приближении, парсеках и фридманской модели, каковую безбожно критиковала за все человеческие грехи. Несмотря на простодушие и доброту, терпеть ежедневное навязывание стало невыносимо, и я переселился к отцу. К сожалению матери, я не разделял её страсти. Ни научпоп, ни красивые видео с моделями космоса меня не впечатляли. Отец же… был бизнесменом. И этим всё сказано. С одной стороны, он не пытался меня ничем индоктринировать, но с другой — приходилось считаться с его личной жизнью. Меня не смущало, что совершеннолетние, пускай и с видимой разницей в возрасте, друг в друге души не чаяли, однако от их совместной жизни становилось тесно. Я мешался им будто пятое колесо на карете. Хотя… так ощущалось только мне. Судя по гостеприимству Анджелы, в её понимании я никогда не стоял на пути. Но она мне казалась слишком молодой, слишком близкой к моей категории. Таким же подростком — и как её всерьёз воспринимать? Она шутила, как одноклассницы или первокурсницы да интересы имела схожие. Как они вообще сошлись с отцом? Она далеко не первая девушка отца после развода, но отчего-то продержалась дольше прочих и не собирается расставаться с нашей семьёй в ближайшее время. Чудно… Никак не привыкну. Хотя бы Анджела на моей стороне. Впрочем, поддержки в беседах с отцом от неё не следовало ожидать — сошлётся на плохие педагогические навыки и согласится с любым его решением. Я сложил кроссовки в корзину для обуви и прошёлся по блестящему паркету в просторную гостиную, где у самого края возле коридора в прихожую располагался домашний бар. За натёртым до блеска столом восседал на простеньком кресле высокий мужчина средних лет. Из-за аккуратной щетины на красивом, мужественном лице и приглаженных лаком волос создавалось впечатление греческого божества, сошедшего прямиком с храмового алтаря. Он носил градуированные очки на цепи с оправой кожи телёнка, отчего казался старше своего возраста. Тёмная шёлковая рубашка едва стягивала могучие плечи и каменную грудину. Прирождённый сторонник здорового образа жизни, отец с детства тренировал тело и не знал жизни без упражнений. Разумеется, вредные привычки никого не обходят стороной. Так, подле него высился пёстрый кальян со сверкающей трубкой, а в воздухе витал кисловатый аромат Medvakh дохи. На пастельного тона столешнице, за курительным прибором высилась стопка из дюжины, а то и более коробок пиццы. Некоторые были полураскрыты — домашние работники подъели. Анджела уселась на барную стойку и закинула ногу на ногу. Рыжие пряди на мгновение закрыли обзор на витрину с алкоголем, точно Анджела давала понять — её пойло не трожь. А за домашним баром открывалась и сама гостиная — слишком широкая и длинная, со множеством диванов, столешниц и кресел. Панорамный телевизор с игровой приставкой (вещи Анджелы, конечно) занимали чуть ли не четверть стены, а с противоположного конца открывался вид на внутренний двор и пустующий бассейн. — А-а, вот и главная звезда сегодняшнего водевиля, — Луи Барт с чувством затянулся кальяном, и с не меньшим наслаждением выдохнул цветастый дым. Ноутбук возле его правой руки свидетельствовал, что он всю мою дорогу провёл за работой. Наконец отец поднял на меня неподвижные, серые глаза и с расстановкой заговорил, словно рассказывал анекдот на корпоративе: — Значится, после тяжелейшего месяца закрыли мы проект. Вон, — и отец зачем-то указал на хихикающую в предвкушении чего-то забавного Анджелу, — эта дамочка даже трое суток в опенспейсе провела. Там и ночевала, представляешь? Ну, понятное дело, бедняжка спала не на полу — заказала себе из дома доставку — ага, грузоперевозку! — той подушки с какой-то анимешкой… — Да-ки-ма-ку-ру! — по слогам процедила уже красная от алкоголя «дамочка» и прыснула со смеху. — И не какой… аха-ха! Какой-то «анимешкой»! Го-во-ри-ла же, дакимакура с Ехидной! Из «Ре: Зеро»! Лучшая вайфу! И чаёк… кхм, тож у неё лучший. Хи-хи. — Арт-директор — это диагноз, — вынес вердикт отец, печально кивая, и продолжил историю. — Вот, закончили с работой. Сфинктеры себе трижды порвали. Но! Не беда — сидим довольные, готовы уже отмечать, как тут… — драматическая пауза, — звонят Анджеле. «Ага, — думаю, — раз звонят ей, следовательно, из школы». Я же не дурак — особого желания общаться со старой стервой Розвельд не имею. Поэтому-то вместо своего номера дал Анджелин. Ай ладно, думаю, отойдёт моя зайка в коридор хотя бы, да там и переговорит. Да? Ишь ты! Не-ет! — и отец громко хлопнул ладонью по столу. — Моя гениальная зая отвыкла по телефону говорить, представляешь? Поставила — случайно! — на громкую связь. Да ещё и динамик врубила на полную катушку, так что весь офис следующие десять минут слушал невероятные истории о твоих похождениях. Лежали все и в соседнем здании тоже — уверен, и там слышно было. И на этом моменте Анджела не выдержала и расхохоталась, взвизгнув от удовольствия и ухватившись за живот. Видно, так крепко в душу запали впечатления от случившегося. Хорошо хоть, она умудрилась не свалиться на пол, а то и хуже — повалиться на витрину, разбивая стекло в дребезги. Пожалуй, дорогой алкоголь временно обезопасен. По крайней мере, до следующей вспышки бурного хохота. — «Нет, вы вообразите! Этот отморозок! Этот отморозок!» — верещат в трубку с того конца, а зайка в ответ пищит, да скромно так, как ни с одним заказчиком не общается: «Ой, что стряслось-то?» — «А вы, девушка, кем будете? Номер у вас откуда?» — «А я мама Ролли, девять месяцев его носила!» И тишина-а на том конце. Моя правая ладонь уже тянется череп пробить, а товарищи ржут как кони. Уже, знаешь, подошёл, чтобы у Анджелы отобрать телефон, как бабка наконец-то отвечает: «Ну да… звучите вы прямо под стать вашему сынку. И чувство юмора от вас же наследовал»! — и на сей раз Луи засмеялся вместе с Анджелой, хрипло и приглушённо, но с видимым наслаждением. — А знаешь, динозаврик? Абсолютно тупорылая женщина, но ка-ак же точно подметила! И мне иногда кажется, что у вас с зайкой один мозг на пару. Вроде адекватные и умные люди, но порой несёте или творите чёрт пойми что. И никто врубиться не может, а что, собственно, произошло? Но! Посмеялся я от души. Правда, мобильник отнял — вашей школе и так хватит слухов на ближайший год. — А я-то чё? — гогоча проговорила Анджела, обхватив руками живот и размахивая ногами, точно орудовала невидимым велосипедом. — Испугалась, между прочим. Звонит мне какая-то непонятная тётка. Ещё и контакт подписан «Не сбрасывать. Луи»! Ты это специально, да? — А то как же! — усмехнулся одними губами отец и снова затянулся. — Но, представь себе, цирк на том не кончился. Значится, говорит, Ролан в очередной раз учинил беспредел на территории школы. Ага, говорю, убил кого-то? Молчание… Не, — и он улыбнулся, — я встревожился. «Как? Правда кого-то убил»? И всё такое. Уже варианты адвокатов начал перебирать, ты прикинь. А эта бабка давай мне заливать, мол, нет! — но был очень близок. Пошёл извиняться к какому-то Колину и запугал весь класс. Так ещё заявил, что травой торгует в школе. Ещё и шантажировал какую-то художницу, чтобы показания давала за него! — Луи не выдержал и расхохотался, но весьма сухо. — Понимаешь, я уже открыто ржу прям в трубку. А она возмущается. «Вы слишком несерьёзно воспринимаете ситуацию! Студенты пострадали!» Ну я и спрашиваю: кто пострадал-то? А мне: — «Колин. Ему деньги вернули и запугали». Гогот Анджелы перерос в настоящую истерику. Я аж прикрыл уши, не в силах выдержать высоты её голоса. — «Чем запугали, — спрашиваю, — деньгами?» — «Выходит, что так. Но никто точно не знает». Я стою, охреневаю по-человечески, а та дальше воз катит: «Девочку согнал с парты!» — «Ладно, а можно по существу: что именно произошло?» — «Да вот, пришёл в чужой класс. Ногой чуть дверь не выломал. Согнал девочку с места. Всех напугал». — «И извинился?» — «Да! Извинился и заплатил Колину. А после нахамил учителю, мол, продаёт наркотики в школе». Я не знаю уже, как сильнее мне охреневать и не дай бог не заржать в голос. «А кого шантажировал-то?» — «Была в классе девочка, с которой он вчера рисовал в одном клубе, а на следующий день шантажировал, чтобы давала показания за него». — «И пошёл извиняться в класс?» — «Именно! И нахамил учителю!» — «То есть, — говорю, — вы хотите сказать, что мой оболтус вчера встретился с какой-то художницей из клуба по рисованию. Шантажировал давать какие-то показания, а на следующий день пошёл извиняться перед каким-то Колином, попутно выламывая двери. Да ещё и заплатил ему?» — «Всё именно так!» Мне программисты наши свободную руку держат, чтобы я фейспалмом себе не раскроил лоб. Анджела визжит от смеха. А бабка в трубке такой важной стала. Говорит: «Примите, пожалуйста, ответственность за мальчика. Повлияйте на него! Он всю школу держит в страхе. Это ради всеобщего блага!» — «Что, — говорю, — запретить ему извиняться?» И начало-ось! «Нет, вы опять несерьёзно воспринимаете ситуацию!» «Это преступление!» «Он натуральный бандит!» «Я вас премного уважаю…» — таким заискивающим голосом обращается. «Премного уважает» меня. Да срал я с Кёльнского Собора кто там меня уважает! — И отец поднял руки, будто в знак поражения. — Вы мне объясните нормально, что случилось. Но не-ет. Начала катать лекцию на тему общественного благоустройства. Социум де нуждается в целостных и эмпатичных личностях. Я её и спрашиваю: «Вы сейчас мне звоните, чтобы попросить денег на какие-то мастер-классы по эмоциональному интеллекту? Или как?» Так бабка ещё и оскорбилась: «Нет, да вы что! Я никогда!..» Ей, конечно, невдомёк, от кого основные поступления, да? Ты же вступительные завалил — пришлось тебя протаскивать. Вот и расплачиваюсь до сих пор. Хотя снести эту заумную школу к херам давно пора! Такими качелями мы и говорили… не поверишь, больше часа. Эта стерва мне трижды проела плешь в мозгах! «Ролан нарушает гармоническую структуру школьного социума…» Я ей и отвечаю: «Какую структуру он там нарушает? Вторичной социализации? Вы последним социологом Роберта Мёртона что ли читали?» — «Это не имеет значения! Ролан показывает признаки психопата. Манипулирует людьми и ухудшает их жизнь!» — «Вы хотите мне сказать, что мой оболтус Мориарти так складно манипулировал людьми, что при всём классе кому-то заплатил и тут же попался учителю?» — «Нет, я же говорила про Ако…» — «То есть, вы утверждаете, что он за день до событий спланировал всё так, чтобы шантажировать одну конкретную девочку, которая из всей толпы школьников единственная заступится за него, когда все остальные будут запуганы и спалят его учителю?» — «Да». Чудесно! У старухи шарики за ролики заехали совершенно. Двадцать пять лет стажа у человека, два высших образования! А развела неизвестно откуда конспирологическую теорию. И что дальше? Ты подстроил убийство Кеннеди? Или помог Сахарову развалить Советов? Вот пятьдесят с лишком женщине. Всю жизнь в школе провела. И не знает, как будто, что подростки тупые! Чего с них взять?! — выдохшись, он наконец закончил рассказ. Анджела смеялась, весело ёрзая по столешнице. Взглянув на неё с заботой и сожалением, отец подытожил: — Ла-адно. Проехали. Мнение Розвельд услышали. Давай-ка тебя выслушаем. — С-садись! — пригласительно запыхтела Анджела, спрыгнув с барной стойки и наскоро отряхнувшись. Волосы свесились ей на лицо, прилипали то к щекам, то к носу, но её словно не волновали взлохмаченные пряди, теперь напоминавшие распустившуюся швабру. — Не стесняйся, Ролли. Я последовал приглашению и осторожно присел напротив отца — на самый краешек кресла, неуверенно уперев руки в колени. Анджела взгромоздилась с ногами на стул, что стоял рядом со мной, и весело подмигнула. — Ну, вещай! — подбодрила она и приобняла за плечи. Я отстранился — всё-таки слишком она молодая, ощущается подружкой, а не тётей или матерью. Впрочем, Анджела не обиделась и сказала: — Не хочешь спасательных обнимашек? Пожалуйста. Тебе б они пригодились… Та-ак, чё произошло в школе сегодня? Я открыл было рот, но тут же закрыл: не представлял, с чего начать и как поведать. О чём стоило бы умолчать, а о чём лучше сказать. После нестерпимо долгой тирады отца все мысли смешались в еле различимое месиво. Однако скрывать правду от родителя бесполезно — всё равно допытается. У него выдержка полицейской ищейки и нравы пыточного мастера ФБР. — Гм… — подал я голос и сразу же сконфузился под пристальными взглядами родителя и его девушки. Слова как будто в глотке застряли и идти не хотели. Приходилось выуживать одно за другим, раскалывая свою сущность на куски. — Дело в том, что… э-э… мне понравилась… ну… в смысле, показалась… Короче, есть девушка, которая мне нравится! Наступило непродолжительное молчание. Анджела затихла, вперив в меня недоверчивый взор, даже елозить на стуле перестала. Луи же театрально закатил глаза и отодвинул ноутбук с кальяном. — Господи, дай мне терпения… — отчеканил он, после чего обратился к Анджеле, — Зай, неси виски. Это нужно… обмыть… — Куда? Ты ж алкашку пьёшь только на переговорах? — А сейчас потребуется для нервов… — загадочно вымолвил тот и откинулся в кресле. Пока Анджела неохотно наливала виски, отец жестом указал продолжать. И я заговорил опять: — Та самая Ако… Мне нравится та самая Ако. Она состоит в клубе изобр… по рисованию. И я хотел вступить туда, чтобы к ней быть поближе, но учительница по рисованию не принимала мою кандидатуру. Из-за Колина. Я его с пацанами как-то в пруд выкинул, а он плавать не умел… — И в школе, конечно же, все об этом знают? — вкрадчиво уточнил родитель. На мой кивок он хмыкнул: — Ага-а… мне, значит, никто о том не поведал, хотя директриса знала. Любопытно. Говори, — последнее прозвучало в совсем приказном тоне. Как я повелевал Логану, так теперь понукали мной. — И я… — осёкся, но потом с усилием закончил, — разозлился… — Обиделся, скажи? — саркастичный тон отца, казалось, прогремел молнией. Я невольно вжался пальцами в край стола и опустил глаза, стараясь не смотреть на собеседника. — Побил, значит, человека. В пруд кинул. А все чего-то меня бояться стали! К себе в клуб не зовут! Не-о-жи-да-но!.. — Чего ты его перебиваешь? — Анджела грохнула стаканом с виски и льдом о стол. — Дай договорить. — А кола? — капризно потребовал Луи. Его девушка лишь ахнула с досады, но за колой поплелась — любила до потери пульса, на всё была готова. И тяжелейшим испытанием ей становились бытовые поручения. — Спасибо, зай. Дай угадаю, — обратился он снова ко мне, — тебя так оскорбила несправедливость, что ты решил отомстить обидчику. Верно? — Д-да… — Ага-а… попёрся бить морду тому же человеку, за избиение которого теперь расплачиваешься. Ничего не упустил? — Ну, не совсем так… — А как? Ты мне поведай-ка. Или хочешь сказать, что стыдно стало? Вот и пошёл просить прощения? — Д-да… — Как «да»-то, родной? — уровень сарказма в голосе больно бил по остаткам самолюбия, не предвещая ничего хорошего. — Ты согласился, что обиделся и хотел отомстить. Или мстишь обидчикам ты извинениями? Знаешь, по-японски так в позу встаёшь и — бум! — лбом прошибаешь врагов, точно кегли в боулинге? — Сначала хотел с ним разобраться, но потом… — А ну-к погоди, родной, — грубо прервал меня отец, — что значит «разобраться»? Вы с директрисой, наверное, считаете себя до сраки умными, просто гениями уровня Эйнштейна или да Винчи, потому какими-то странными эвфемизмами бросаетесь. «Гармонический социум» какой-то там существует. Не знаю, в идеях Платона. Или Богом созданный вместе с материей ex nihilo. А ты у меня «разбираешься». Деловой какой. Кейс в суде защищаешь? Задачку по математике решаешь? Расскажи-ка своему тупому отче. Поведай, гений. — П-побить… — Правильно ли я понимаю, что «разобраться» на твоём птичьем наречии означает «побить кого-то»? — Д-д-да… — Вот и замечательно! Поняли друг друга. Итак, — кажется, он махнул рукой, призывая говорить дальше, — ты сначала решить побить того школьника… А что потом? Какой позор. К глазам подступала влага, но я старался себя сдержать. Не дай бог при отце дать слабину — вниманием не обойдёт. Накинется коршуном. Злым человеком он не являлся, но жестокости ему не занимать. Одним из любимых хобби ему служило растаптывание эго собеседника. — Для поддержки… попросил товарища пойти со мной. — Согласен. В прошлый раз человек сам не утонул — потребуется помощь целой бригады. Мало ли, дышать под водой научился. — Лу! — Анджела водрузила колу на стол с не меньшим грохотом. — Прекрати! Ты его доводишь! — А что, я не прав? — съязвил тот. — Я что-то сказал неправильно? — Посмотри! Он плачет! — от её слов сердце у меня упало. — Ага-а… — Луи помолчал. — Скажи, зай, ты как думаешь, почему он плачет? — Потому что ты его довёл? Трясётся весь, как лист осиновый. — И чем же я довёл? Наорал на него? Покрыл трёхэтажным матом? Обругал на чём свет стоит? Подошёл и влепил пощёчину? — Нет, — Анджела смутилась, — издеваешься над ним. — Позволь-ка прояснить, над чем я так издеваюсь, что наш Геракл пустил скупую мужскую? Над чем-то ему дорогим и ценным? Как-то обругал тот факт, что ему нравится девочка? Не-ет, зай, я его самооценку тронул. Бедненького такого. Ты прикинь, Анджел, ему в клуб не позволили вступить из-за какого-то избиения. Господи боже! Как они могли! Как посмели?! Его честь была уязвлена! Он же бог этой школы! Такой крутой малый, что всех там вертел на хере своём с Атланта величиной! Да как эти смертные вообще позволили себе возмутиться?! Ведь нет большего оскорбления чести, чем один отказ! — У него самооценка и так низкая! — не отступалась Анджела. «Замолчи, прошу…» — мысленно умолял я, из последних сил сдерживая слёзный поток. — Так что, другим нужно подстраиваться? Или голова отключилась совсем, и он не соображал? — Да он на эмоциях был, Лу! — возмущение Анджелы приняло невротические нотки. — Подросток. Гормоны бушуют. Будто сам не знаешь? А тут ещё в девочку втрескался. И пошло-поехало. — Ролан! — не повышая голоса скомандовал отец. — Скажи честно: у тебя есть психологические кондиции? Тяжело контролировать эмоции? Провалы в памяти? Голоса? Социопатия? — Нет, — еле слышно ответил я. — Скажи ещё: когда попёрся мстить, ты зачем дружка позвал? Страшно без своей армады на одинокого школьника наезжать? Для чего была нужна поддержка? — Ч-чтобы… не сбежал… — последние слова я проглотил, почти не открывая рта, но чудным образом родитель их услышал. — Посмотри-ка, зай, на нашего «эмоционального»! Настолько гормоны мозг заменили, что он аж составил схему, как не дать жертве скрыться. Ох уж эти эмоции! Каждое действие его контролировали! А сам-то он, барашек Вилли, добрый и пушистый в душе, просто никем-никем не понятый. Ну хочет добро делать барашек, а эмоции злые его связали да в чулан бросили! — Так он не мог просто остановиться! — неуверенно парировала Анджела. — Агрессия требовала выхода. Он же в нормальном состоянии не будет никого звать для такой поддержки? — Как же! Агрессия всю дорогу там из него выходила? Или как? А как вышла, он вдруг резко стал законопослушным гражданином? Ты его чем пытаешься сейчас защитить? — Я не пытаюсь, — Анджела осеклась, — мне лишь кажется, что ты слишком строг с ним… особенно сейчас. — Это я слишком строг? — и он театрально округлил глаза, потом с чувством отпил из стакана и шумно выдохнул. — Ага-а… теперь я домашний тиран? Луплю по заднице каждый день? Ору? Требую, чтобы он жопу рвал где-то? Выбираю за него, чем ему заниматься? В чём же строгость моя такая? В том ли, что я позволил ему поступить в ту школу, в которую он сам захотел? И даже когда наш барашек позорно провалил экзамены, потому что целыми днями хернёй маялся, я его протащил. Все поступили по результатам экзаменов, и то-олько наш Геракл через связи папаши. В этом моя строгость, не пойму? Да я его избаловал как сосунка! Подтрунил немножко, а он уже нюни распустил! На жалость теперь давит. — Да на какую жалость-то?.. У него стресс… — Ути, Господи! Стресс у него! — отец порывисто взмахнул руками. — Ты посмотри, эмоциональный и нежный барашек не справляется с давлением! Один раз за две недели со мной пообщался — всё! Жизни не мила. Сейчас гуглить пойдёт топ-10 способов безболезненного самоубийства! А жалость… — Анджела собиралась снова что-то ответить, но Луи, видимо, остановил её жестом, — а на жалость он давит тебе. Это же ты его жалеешь постоянно. Вон ту дрянь заказала, — потянулся и похлопал верхнюю коробку с пиццей, — тискаешь так, будто ему материнской заботы не хватило. Думаешь, он до сих пор девственник? С четырнадцати у меня воровал гандоны, а позже и покупал с моей карты! «Моей карты». Так и знал, что он воспринимал это именно так. Раз помог сделать мне дебетовую, то карта номинально принадлежала ему. — Если что, наш барашек и на девочек по вызову не поскупится. Чего мне такое лицо строишь? Не веришь? Он не такой, да? Ага-а… как будто не видно. По сегодняшнему разговору не видно, что он возомнил о себе хер знает что. Ни хрена в жизни не сделал! В детсаду и то мама за него поделки лепила! Зато требует от всех, чтоб с ним считались. Не оскорбляли его честь пуританскую. Экой царь-царевич. — Пожалуйста, прекрати, — сказала как отрезала, — это очень неприятно. И я не про него. А про нас! То, что ты прав, не даёт повода всех мешать с грязью. В изумлении я поднял раскрасневшиеся глаза на Анджелу. В моём взгляде так и сквозило тупое недоумение, словно у собаки во время бихевиористских экспериментов. Обыкновенно как раз к этому моменту, когда отец не на шутку разыгрывался, точно полагая себя актёром Шекспировского Глобуса, Анджела сдавалась и соглашалась с ним, ссылаясь на плохие педагогические навыки. На сей раз она впервые на моей памяти серьёзно воспротивилась. Должно быть, задело полное равнодушие Луи к её заботе обо мне… Да, она старалась… Даже слишком старалась наладить со мной общение, чтобы я воспринимал её как родную. Обида неудивительна, а уж обижаться Анджела умела. Луи промолчал. Отпил и уставился на тающий в стакане лёд. Его пальцы мерно застучали по столу. Наконец он поднял взгляд, не меняясь в спокойном лице, и утвердительно заметил: — Резонно. Был неправ. — Так, — Анджела кашлянула и как-то печально посмотрела на меня, — что было дальше? — Известно, что! — отец заговорил вместо меня, будто это успело стать общепризнанным фактом. — Пошёл громить обидчика, да только в классе очутилась девчонка, по которой он сохнет. Решил покрасоваться перед ней и показать себя благородным — вместо кулака по роже, извинился перед малым. Разве что ума не хватило не хамить учителю, но гениальность Ролана мы уже обсудили. — Это правда? — всё же уточнила она, заглядывая мне в глаза. — Да, примерно так, — настоящей причины и я не знал, однако предложенное отцом походило на правду. Вполне возможно, присутствие Ако оказалось решающим, но я почему-то чувствовал, что в том содержалась лишь доля истины. — И как отреагировал твой краш? — Подарила скетчбук и посоветовала рисовать, когда хочется кого-то «треснуть»… — О-о, это же мило! — Умная девица, — перебивая Анджелу, констатировал и лениво почесал шею. — В общем, ясно. Типичное похождение Ролана — чего сделал, сам не понял. — Опять ты жестишь! — Не-ет! — только и махнул рукой тот. — У него так с самого поступления. То портфель с камнями в кого кинет, то к стулу привяжет одноклассницу. А потом сидит вот напротив и горючими слезами захлёбывается. Ну, если мне кто-то расскажет об этом, разумеется. Так-то я ни сном, ни духом, чего в школе творится. Розвельд вот тоже не думает меня просвещать, зато лекции читать — святое дело! — Знаешь, а мог бы его понять! — фыркнула Анджела и не преминула тут же подколоть с ребяческой небрежностью: — Я присутствовала всего на двух таких разговорах, и мне уже плохо. — Ага. А меня понять не можешь? — хмыкнул отец, и стоило Анджеле запротестовать, как он тепло улыбнулся ей. — Да шучу я, шучу. Ну что ж, — вдруг он снова ко мне обратился, — надеюсь, последствия этого крышесносного водевиля тебе прекрасно известны? Дружок, ты наказан. Или не согласен? У тебя есть время для подачи апелляции. «Картины, — повторял я про себя. — думай про картины. Изрисую несколько страниц и полегчает. Да, точно». — Послушай, — сделав над собой чудовищное усилие, я взглянул прямо на отца. Наши взоры встретились, и от его холодных серых глаз у меня похолодело в груди. — Ага-а… — в его тоне засквозило любопытство. — Будет апелляция. — Ты же и так на месяц меня лишишь карманных? — тот кивнул, пожав плечами. — Дело в том… что мне нужно рисовать. Та де… Ако меня научит, наверное. Но нужны холсты, бумага, чем штриховать… в общем, краски и прочее. Пожалуйста, не купишь краски?.. Я готов взамен два месяца без карманных прожить. Нет, три! — О-о, Ролли, — голос Анджелы сладко дрогнул, — да я куплю тебе крас… — Сто-о-оп! — чуть ли не пропел баритоном Луи, ещё почесался и продолжил: — Всем стоп. Кажется, мы неправильно друг друга поняли. Я сказал: «Дружок, ты наказан» — а не: «Дружок, мы решили ограничить твои ресурсы». Разницу чувствуешь? Когда убийце выносят приговор, будет забавно, если ему позволят остаться дома под условием, что срок увеличится вдвое. — Лу, он никого не убивал! — Зай, смысл не в этом. Наказание — это санкции за нарушение договора. Если каждый нарушитель будет торговаться, то наказание и вовсе не будет иметь значения. Может, вам кажется, если наказание и так не имеет никакого прямого влияния на поведение людей, то им можно пренебречь? Не-ет, товарищи. Санкции — не воспитательная мера, чтобы сделать лучшего человека, это последствие нарушения. Возмещение убытков потерпевшей стороне. Если я с Роланом договорился собрать по десять шишек в лесу и продать, а выручку поделить поровну, то в случае, если Ролан соберёт всего пять шишек, для возмещения убытков я возьму себе большую часть выручки. Будет несанкционированно, если, нарушив договор, Ролан будет по-прежнему надеяться на равное распределение доходов, не правда ли? Так в чём разница здесь? Ты думаешь, родной, я лишаю тебя денег с воспитательной целью? Нет, я возмещаю убытки за нарушение договора. Прикинь, как быстро разлетаются слухи, как тяжело держать сумасброда вроде тебя в «приличной» школе. Придётся раскошеливаться. Например, организовать мастер-классы престарелой стерве по эмоциональному, мать его, интеллекту. Лишние расходы, не считаешь? Вот я и возмещаю за счёт санкций с нарушителя, то есть с тебя, родной. Не больше и не меньше. Потому лично мне абсолютно не ясно, каким образом ты ещё рассчитываешь со мной торговаться? Ну хорошо! Предложи мне нечто эквивалентное твоему месячному достатку по значимости. — Откуда он возьмёт такие деньги?! — возмутилась Анджела. — Тем более как, думаешь, он себя сейчас чувствует? Он и так чуть ли не на коленях стоит! Я куплю! — Нет! — грубо отрезал он, не повышая голоса. Когда отец серьёзен, то никогда не кричит и не машет руками. Вся экспрессия в обычное время — черта его небывалой снисходительности. — Не купишь. Нарушители должны быть наказуемы. Это единственное, на чём строится общество. Думаете, тюрьма и смертные казни существуют для воспитания и устрашения? Что ж, нужно быть круглым идиотом, чтобы в это поверить. Или вечно обманываться, зачитываясь историей нашей цивилизации, как в королевствах с казнью четвертованием люди умудрялись совершать не меньше преступлений, нежели теперь. Нет, тюрьма — это санкция за нарушение договора. Нам морально приятно страдание других людей. Нам хочется воображать себя божьими ангелочками перед ужасными демонами. Тюрьмы — обелиск человеческой жестокости и не служат более ни одной другой цели. Как и школа не для вбивания базовых знаний нужна, а для того, чтобы миллионы тупорылых подростков были заняты большую часть своего времени и не мешали обществу функционировать. — Ты и так его накажешь, а я инвестирую в творческий потенциал! — не знаю, почему так сдалось Анджеле меня сегодня защищать, но отчасти я даже был ей благодарен. Хотя бы за краски. Наверное, как дизайнер, нашла себе родственную душу в моих потугах к рисованию. — О как! — хмыкнул отец. — Но ведь у нас открытое акционерное общество, зай. Меня тоже надо убедить, что инвестиции небесполезны. А у клиентика-то весьма печальная кредитная история. Хотите воспитания? — и он хлопнул в ладоши. — Давайте-ка займёмся воспитанием. Запоминай хорошенько, дружок, — мир вокруг тебя состоит из всего двух цветов. Большинство инфантилов с комплексом неполноценности любят рассуждать, знаешь, о всякой философии, о каких-то там оттенках серого. Бред, абсолютный. И гроша ломаного не стоит. Такая философия уведёт в депрессию и плач о несправедливости бытия. Да и эти философы, сколь бы много не разглагольствовали о серых цветах, сами воспринимают события в жизни для себя как положительные и не очень, как удачные и не очень. И непонятно, как у этих кентавров уживается в голове жопа с пальцем. Неправы, однако, и те, кто говорит о восприятии мира через призму добра и зла. Нет, мои недотеологи, даже в Писании такого идиотизма не сказано. А ответ лежит на поверхности. В мире есть рациональное и не-рациональное, дружок. Вот Анджеле кажется, будто эмоции и впрямь способны кем-то управлять. Но её можно понять, она никогда не интересовалась базовой наукой о мозге. Желания и аффекты, дружок, появляются из опыта. Естественные потребности тела для младенца так же неожиданны, как и странная горилла, меняющая ему пелёнки. Лишь опыт потребности создаёт желание, поскольку желание всегда направлено на предмет. Если бы эмоции и впрямь тобой управляли, то ты бы никогда из голода не мог дедуцировать, что требуется утолить его едой, а не танцами вприсядку. А направленность желания и есть рациональность — зона твоего разума, непосредственно сознательного. Рационально понимать и желание, и его направление, и его предмет. Допустим, — Луи с шумом опустошил стакан и хлопнул им по столу, — тебе понравилась девчонка из клуба по рисованию. Оп-па, ты знаешь предмет, но каково твоё желание? Трахнуть? Не-ет, друг мой, тогда бы не она тебе понравилась, а сходил бы ты на свиданку с девицей попроще. Тебе хочется любви и поддержки. Я же такой злой тиран! Не тискаю тебя за щёки и не хлопочу вокруг, точно горничная. А тебе этого та-ак не хватает. Хочется, чтобы кто-то по головке погладил и сказал: ты хорош и тем, кто ты есть. Это твоё желание. А направление? Ну, драться с обидчиком, напрямую никак не связанным с тем, чтобы добиться нужной девчонки, — это как пойти в магазин за мылом и купить визу в Польшу. Чувствуешь абсурдность? Потому-то, дружок, ты так и несчастен, ибо попросту не-рационален. Не понимаешь, ни чего хочешь, ни как с этим работать. Лишь только полноценно рациональный человек счастлив, Ролан. Это понял ещё Аристотель, сидя в грязной греческой лачуге на фоне безвкусных портиков и колон. Об этом писал и Кант. А теперь каждой твари с выходом в интернет доступны исследования по нейропсихологии, но никто тем не интересуется. Вместо того люди молятся каким-то мужикам на облачках или ставят всё свое здоровье на карьеру, а к сорока пяти приходят в уныние — ничего, дескать, не достигли. И мир не изменили. Хочешь и дальше хернёй маяться и страдать? Пожалуйста, завтра пойдёшь в школу, дай с вертухи директрисе. А потом снова строй из себя жертву абьюза. Хочется любви — так иди и нормально люби. Как понимаешь, я не тот человек, который станет лишний раз обласкивать и с пониманием относится к непроходимой тупости. Найди себе другого. На этом сеанс воспитания окончен, можешь быть свободен. Я тихо поднялся и медленно вышел из гостиной. Кажется, Анджела продолжила спорить с отцом, поскольку всю дорогу до своей комнаты я слышал её приглушённый голос. Отворив дверь, я рухнул на кровать и с облегчением выдохнул. Зарылся в подушки и принял твёрдое решение завтра в школу не идти. К сожалению, у Анджелы будет выходной, но она слишком добра, чтобы вытолкнуть меня из дому. С этими мыслями я провалился в сон.
