Пока ты спишь

Кацуки всё еще в патруле, когда до него доходят новости о масштабном бое, и как на зло – он находится слишком далеко от места событий. Он пытается потребовать, чтобы его перебросили туда, но руководство отказывает ему в этом, и Бакуго не может поступить по-своему. Он не может по своей воле бросить этот участок города и ослабить его защиту только из-за того, что любовь его жизни насмерть сражается где-то там на другом конце города. Но ему требуется вся имеющаяся у него выдержка, чтобы не сделать этого. Сейчас глубокая ночь и бой давно закончен, когда он наконец освобождается, и Кацуки не удивляется тому, что Изуку одержал победу. Но он в ярости из-за того, что задрот в итоге повредил себя настолько, чтобы попасть в больницу. Бакуго даже не заезжает в агентство, чтобы переодеться, прежде чем направиться в больницу, в которой, как ему известно, находится Деку. Он чувствует себя немного странно, когда понимает, что это та самая, куда регулярно приводят его. Наверное, не стоит удивляться – эта клиника почти специализируется на работе с героями. Еще более странно он себя чувствует в тот момент, когда останавливается возле знакомой палаты и смотрит через стекло на спящего Изуку там, где много раз до этого просыпался сам. Насколько отчаялся он к этому моменту, если даже это совпадение ощущается как еще одна связь между ними? Кто-то откашливается за его спиной и Кацуки едва не подпрыгивает от неожиданности. Когда он хмуро поворачивается, то видит перед собой уже знакомую медсестричку. Как там её? – Э… Аика? – О, Динамит-сан выучил моё имя, – смеется она. – Но Лисья Мордаха, которой вы назвали меня в прошлый раз тоже ничего. Вы… пришли навестить героя Деку? Кацуки откашливается. Черт, и что ему сказать на это? Он не хотел, чтобы его поймали с поличным и уж тем более не хотел, чтобы об этом узнал Изуку. На лице девушки появляется понимающее выражение – то самое, с ноткой лукавства, за которое он и дал ей прозвище. – Вы знаете, профессиональные герои могут посещать нашу клинику по многим причинам, и мы не особо следим за тем, что вы тут делаете, потому что доверяем вам достаточно. И… я просто проходила мимо и совершенно не видела ни вас, ни палаты, возле которой вы стоите. К слову, состояние Мидории-сана стабильно и он не очнется до завтрашнего дня, так что никто не будет беспокоить его этой ночью, – она слегка кланяется. – Хорошего вам вечера, Динамит-сан, – небольшая пауза. – И в платяном шкафчике возле койки есть дополнительная подушка и покрывала. Просто так, для информации. Она не дожидается ответа, разворачивается и исчезает, пока Кацуки стоит там, чувствуя, как лицо слегка горит из-за небольшого румянца. Затем он делает глубокий вдох и толкает дверь в палату, сразу же слегка морщась от характерного запаха больницы и лекарств. Однако всё это отходит на второй план, когда он проходит вглубь и останавливается возле больничной койки. Его охватывает неприятное чувство от вида Изуку, окутанного различными трубками, проводами, ведущими к различным приборам. Чувствовал ли Изуку нечто подобное, когда приходил к нему? Как давно это вообще продолжается? Сколько признаний Кацуки успел пропустить и сколько еще пропустит? Не задумываясь, он протягивает руку, касаясь кончиками грубых пальцев тонкой, как папиросная бумага кожи, через которую просвечивали вены. Он водит по линиям лица Изуку – по его носу с еле заметной горбинкой (результат недавнего перелома?), по его заострившимся скулам (он выглядит таким худым только сейчас, из-за того, где находится, или задрот в принципе плохо питается?), по бровям, одно из которых рассечено небольшим шрамом (Кацуки хотел бы знать, где Деку успел его заработать). В конце концов он доходит до лба, а затем осторожно погружает пальцы в кудрявые пушистые волосы, наслаждаясь их мягкостью на своей коже. Изуку… – Я люблю тебя, – выдыхает он неожиданно, чувствуя себя так, будто захлебнется этими словами, если не выпустит их наружу. – Так давно и так сильно. Даже если это ничего для тебя не меняет. Я хочу изменить всё. Я хочу всё вернуть, даже если это то, чего у нас никогда не было. Пара соленых капель падает на его собственную руку, всё еще лежащую на волосах Изуку, но Кацуки не обращает внимания. – Что мне сделать, чтобы ты… – он сглатывает. – Чтобы ты вновь начал видеть меня? Чтобы ты снова впустил меня в свою жизнь? Потому что я, блять, не знаю. Я не знаю, что мне делать. Разумеется, Изуку никак не реагирует на его слова, и Кацуки вздыхает. Если бы только он мог набраться смелости сказать ему это в лицо. Осторожно, стараясь не повредить, он садится на краешек кровати, и бережно берет безвольную руку Изуку в свою собственную, наконец-то рассматривая её вблизи. Ему больно видеть шрамы, которые Деку заработал еще во время учебы в Шикецу, больно от того, что он был рядом, когда тот их получал и от того, что Изуку едва ли когда-нибудь расскажет ему их историю. И в то же время… Кацуки не может не думать о том, насколько они красивы. В конце концов, это доказательство: доказательство силы, доказательство мужества. Доказательство того, что Изуку выжил сам и защитил других. Руки, существующие, чтобы спасать. Кацуки поднимает его руку к своему лицу и мягко целует каждую из костяшек, на секунду задерживая поцелуй. Почувствовал бы Изуку отвращение, если бы узнал об этом? Кацуки не хочет об этом думать. Он знает, что не имеет права делать этого, но… он не знает, когда еще он увидит Изуку рядом с собой так близко. – Я в конце концов связался с Мей, как ты и говорил, – говорит он наконец, с неохотой осторожно укладывая руку в прежнее положение и поднимая с койки, чтобы обойти кровать и сесть на стул для посетителей, который до этого, вероятно, много раз занимал Изуку. – Ты был прав, он намного прочнее и удобнее. Впрочем, чего еще ожидать от задрота, верно? Кацуки посмеивается. – Я хотел бы познакомить тебя со своими друзьями, знаешь ли, – продолжает он после небольшой паузы. – Да, не надо так удивляться, у меня теперь есть друзья! Да, они назойливые, шумные и вредные и я хочу взорвать их большую часть времени, но они… настоящие. Тебе бы они понравились. Даже если… – Кацуки вздыхает. – Даже если ты не хочешь иметь ничего общего со мной, было бы здорово, если бы ты познакомился с ними. Я имею в виду, ты их уже знаешь – они все герои, но я уверен, что тебе бы понравилось пообщаться с ними поближе. И им тоже. Кацуки откидывается на спинку стула и какое-то время рассказывает о своём отряде идиотов и о бывших одноклассниках и сам не замечает, как пролетает время. Если раньше ему казалось странным, как Изуку может так легко вести свои монологи, то сейчас это кажется почти естественным. Разумеется, он понимает, что Деку его не слышит и никогда не вспомнит сказанного, но что-то в возможности выговориться вот так, перед ним, помогает его плечам расправиться, а груди дышать свободнее. Как будто то, что он сидит вот так, охраняя сон Изуку, дает ему надежду на то, что однажды Кацуки удастся рассказать ему то же самое тогда, когда он будет в сознании. …в итоге ему оказываются не нужны ни подушка, ни покрывало. Кацуки проводит всю ночь без сна, рассказывая спящему Изуку о множестве вещей, которые с ним случились, пока они были порознь, и уходит незадолго до рассвета. Напоследок он еще раз прижимает его руку к своим губам, просто потому что не может заставить себя не сделать этого.

***

Кацуки не знает, в какой момент это становится почти рутиной. Даже в те дни, когда он приходит в себя в больнице только на утро, он просто знает, что ночью Изуку был в его палате – по едва уловимому запаху, который стал для него почти родным, по приоткрытому шкафчику с дополнительными принадлежностями, по слегка сдвинутому стулу. Приходить навещать Изуку в те дни, когда он попадает в больницу, тоже становится для него привычным делом. Он не уверен, что медсестры думают об этих странных посещениях, но Лисья Мордаха успокаивающе улыбается ему, а порой и просто, без затей, заходит в палату, пока он сидит возле Изуку, чтобы занести ему что-нибудь поужинать. Кацуки не может не задаваться вопросом, как много из этого известно Деку. Иногда он почти готов поклясться, что он видит, как он просыпается. Однажды Изуку делает это так резко, что душа Кацуки уходит в пятки, когда тело мужчины слегка дергается, он делает легкий вдох и резко открывает глаза, глядя прямо на Кацуки. Пару секунд они смотрят друг на друга. – Снова ты, – спрашивает он мрачно. – Почему всё время ты? Как же мне тебя… – остаток слова Изуку звучит невнятно, когда он откидывается на койку вновь закрывает глаза, очевидно, снова погружаясь в тяжелый сон. Кацуки сидит неподвижно, чувствуя, как что-то сжимает сердце в груди, пока тяжелый ком в горле мешает ему вздохнуть как следует: он понятия не имеет, что могут значить эти слова и есть ли за ними какой-то смысл вообще? К счастью, Изуку похоже не вспоминает о случившемся в тот день. Но есть и другие дни. Дни, когда тело Изуку слегка вздрагивает во сне, приборы показывают, как меняется его сердцебиение, а тело внезапно становится очень напряженным, прежде чем расслабиться, как кажется Кацуки, немного неохотно. В такие моменты Кацуки почти уверен, что Изуку не спит и прислушивается. Почти – потому что он никогда не знает этого наверняка. Кацуки старается никак не выдать того, что знает. Тщательно контролируя голос, он продолжает свой рассказ, и в какой-то момент тело Изуку расслабляется, будто убаюканное его речью. Это скорее приятное чувство. Мысль о том, что Изуку может чувствовать себя в безопасности в его присутствии, заставляет чувствовать себя так, будто он немного парит. А потом всё заканчивается так же резко, как и началось. – Это просто смешно, – резкий голос Изуку бьёт прямо в уши – особенно тогда, когда он только-только проснулся. – Ты профессиональный герой, а не новичок-стажер, чтобы выкидывать такое. И я знаю, что этот удар не мог бы достать тебя, если бы ты не захотел! И это, блять, третий, третий!, мать его, раз, когда ты попадаешь в эту палату в этом месяце! – его голос становится громче, и не нужно слишком хорошо разбираться в эмоциях, чтобы понять, что он вне себя от злости. – Проклятье, можешь ты смотреть на меня, когда я с тобой говорю, Кацуки! Последние слова падают особенно тяжело в наступившей после этого в палате тишине. Кацуки надеялся, что ему показалось, но теперь он знает, что Изуку в курсе, что он не спит. Он вздыхает, подчиняясь, и смотрит прямо в разъяренные зеленые глаза. Изуку стоит прямо напротив его койки, в полном героическом снаряжении, скрестив руки на груди. Чертовски злой. И чертовски горячий, говорит ему другая часть его разума, которой сейчас лучше заткнуться. – Ну?! – холодно спрашивает его Изуку. – Ты собираешься объяснить мне, как так получилось? – Я не знал, что ты теперь материшься, – смущенно говорит Кацуки. – Это неправильно. Если бы взглядом можно было прожечь, от него бы скорее всего не осталось сейчас и кучки пепла. – Кацуки Бакуго. Отвечай на вопрос. – Месяц был дерьмовый. И ты не хотел толком общаться со мной на улицах, даже не смотрел в мою сторону. Мы постоянно ссорились. Я… – он сделал глубокий вдох: ладно, Изуку уже поймал его, какой смысл притворяться. – Я скучал, – выдохнул он. Со стороны Изуку послышалось разочарованное рычание. – Я так и знал! Я, черт возьми, знал, что этот злодей просто не мог навредить тебе до такой степени! Ты подставился под удар! Я не могу поверить, ты подставился под удар! – Кацуки только молча смотрел на него в ответ, и тот нахмурился. – Что? – Я подставился под удар. А ты всё это время почти наверняка мог сказать, когда я сплю, а когда нет – точно так же, как и я, – сказал он наконец. – Деку, если это единственный способ, которым ты можешь со мной общаться… – …то ты можешь выкинуть это снова, – заканчивает его мысль Изуку. Кацуки пожимает плечами. Он не собирается отрицать очевидное. Он смотрит как Изуку обходит его больничную койку и садится на стул. Напряжение, в котором он был с того момента, как открыл глаза, немного отпускает его теперь, когда он видит, что Изуку не собирается уходить. – Ты не можешь больше так делать, – вздыхает Изуку упираясь локтями в колени и обхватывая голову руками. – Даже ты не в состоянии рассчитать последствия неудачного удара – ты можешь получить серьезную травму или… – он заметно сглатывает, – или еще хуже. – Тогда дай мне другой вариант. – Я могу перестать приходить вовсе, – говорит Изуку резко. – Нет, не можешь, – парирует Кацуки спокойно. – Иначе ты бы уже прекратил это делать в тот первый раз, когда я очнулся. Изуку раздраженно вздыхает. По крайней мере, он тоже не собирается отрицать очевидное. Он откидывается на спинку стула, запрокинув голову, смотрит на белый потолок. Из него вырывается побежденный смешок. – Я хотел вычеркнуть тебя из своей жизни, – говорит он наконец. – Какое-то время я даже был чертовски уверен, что у меня неплохо это получается, но… я не могу перестать беспокоиться о тебе. Я просто… не могу, – говорит Изуку наконец, почти измученно. – Не могу ни забыть, ни отпустить. Мне всегда казалось, что я легко могу прощать людей. Но тебя… тебя я простить не могу. Слова жалят, острыми иглами проникают под кожу, но Кацуки почти радуется этой боли. Это первый откровенный, спокойный разговор с Изуку за годы. Кацуки с радостью согласился бы на него, даже в том случае, если бы за каждое слово в него действительно втыкали по кинжалу. – Может потому что у меня никогда не было возможности извиниться? – спрашивает он осторожно. Деку хмурится. – Если ты извинишься, мне придется тебя простить, – говорит Изуку пожимает плечами с таким видом, будто это что-то неприятное. – Разве это плохо? – пробует Кацуки. – Это очень плохо, потому что мне будет не за что тебя ненавидеть и я могу начать вновь тебе доверять. "А потом ты снова сделаешь мне больно," – как бы повисает в воздухе. Черт. Это жалит особенно сильно. – Тогда тебе не обязательно это делать, – говорит Кацуки через силу. – Прощать, я имею в виду. Он слышит смешок. Изуку смотрит ему в глаза, и Кацуки почти готов поклясться, что видит в них нежность. – Да нет, придется. Если ты извинишься, я больше не смогу отрицать то, что ты вырос и изменился. Я видел твои кампании против беспричудной травли. Читал об огромных взносах в службы поддержки и организации по профилактике самоубийств среди подростков. Признание в том, что ты сам раньше был хулиганом здорово подпортило в своё время твой рейтинг, но это было одним из самых смелых решений на моей памяти – а ведь оно могло полностью уничтожить твою карьеру. Кацуки смущенно откашливается, вновь чувствуя, как полыхают его щеки. Похвала от Изуку всегда действовала на него особым образом, а теперь и подавно, потому что она болезненно-сладко напоминала ему о тех днях, когда Деку смотрел на него исключительно с восхищением и не мог заткнуться о том, каким потрясающим он считает Кацуки. Чертов задрот, почему он так на него действует? Бакуго Кацуки не краснеет, будто школьница перед своей первой любовью. Впрочем… Изуку и есть его первая и единственная любовь, так что может это и объяснимо. Логически, он знал, что Изуку следит за его карьерой – они работают в одной профессии, так что подобные вещи не могли пройти мимо него. В глубине души он даже немного надеялся на это. Но он никогда не хотел, чтобы это выглядело так, будто он делает это исключительно ради того, чтобы как-то смягчить задрота или показать себя в лучшем свете. – Заткнись, – ворчит он. – Я делал это ради себя. Не мог… не смог бы больше работать героем, если бы не сделал что-нибудь. Это… – он прикусил губу, прежде чем ответить. – Черт, однажды ты взрослеешь, оглядываешься назад и начинаешь видеть свои юношеские поступки в совершенно ином свете. И хорошо, если это были просто какие-то глупые проделки. А иногда осознание того, какое дерьмо ты проворачивал, сам того не осознавая, потом просто не дает тебе спать по ночам. Кацуки вновь чувствует удушающую хватку на горле. – И я много думал о том, что провернул с тобой. О том, почему я это делал. Сколько боли причинил. Так что… в таком случае, я пока не буду извиняться. – Да? – в глазах Изуку теперь любопытство – он откидывается на стуле и смотрит на Кацуки с интересом. Тот прочищает горло. – Да. В таком случае, я сначала покажу, что ты можешь мне доверять. И как сильно я хочу загладить свою вину, – он чувствует, что Изуку вот-вот собирается возразить и торопливо продолжает. – И потом, когда я сделаю достаточно, чтобы ты готов был отпустить, только тогда я попрошу прощения. А потом… а потом я приглашу тебя на свидание, – уточняет он, просто для того чтобы Изуку имел это в виду. Изуку прижимает кулак ко рту, но Кацуки видит, что его глаза посмеиваются. – Да? – спрашивает он, теперь с легким вызовом. – Ага, – подтверждает Кацуки. – Будет классно. Тебе понравится, – он делает паузу. – Но для этого нам придется видеться за пределами этой палаты. Желательно не реже… трех дней в неделю? – он пытается сказать это уверенно, но последняя фраза напоминает скорее вопрос. Кацуки надеется, что он по крайней звучит не очень жалостливо. – Два, но мы порадуем наших родителей и наконец начнем появляться на еженедельных совместных ужинах одновременно, – говорит Изуку, поднимаясь на ноги. Кацуки вздыхает, полагая, что он собирается уходить, и не хочет рисковать, пытаясь уговорить его остаться, но спустя пару секунд задрот возвращается с подушкой и покрывалом, пододвигает кресло, вместо стула, и начинает устраиваться на нем. – Ты остаешься? – задает он очевидный вопрос. – Да, – говорит Изуку. – Я остаюсь, а ты сейчас будешь спать. Достаточно разговоров на сегодня. Кацуки смотрит на него. – Что? – В пятницу я хочу познакомить тебя со своими друзьями. Лицо Изуку немного смягчается. – Хорошо, – отвечает он, устраиваясь в кресле и закрывая глаза. Кацуки наблюдает за ним пару секунд, прежде чем вздохнуть и тянется к кнопке выключения света – палата погружается в темноту, которая лишь едва освещается светом от приборов. Рядом с кроватью доносится отчетливое дыхание Изуку. Те самые слова вновь наполняют его горло, заставляя задыхаться. Кацуки знает, что не должен. Он уже и так получил больше, чем он мог надеяться. Но… это ведь не совсем то же самое, что сказать эти слова в лицо. Если захочет, Изуку вполне может притвориться, что он спит – так, как он уже делал много раз до этого. – Деку? – спрашивает он темноту, прежде чем быстро добавить. – Я тебя люблю. Тишина длится так долго, что он почти уверен, что не дождется ответа. И когда его собственные веки уже начинают тяжелеть… – Да, Каччан, – тихо отвечает темнота со вздохом. – И я тебя тоже. И дышать становится легче.