Мастер без Маргариты

После проваленного этапа в Сочи Женя чувствует свою эмоциональную и физическую нестабильность. Будто всю уверенность ветром сдуло. Высасывают силы и первые зачёты в университете, которые оказались намного жёстче, чем Женя мог ожидать. Он мечется как ошпаренный между университетом и катком, мало ест, ещё меньше спит, и периодически срывается на родных, за что себя ещё сильнее корит. За это время пару раз ему писала Аня, но даже ей теперь нет места в его повседневной суматохе. Что он может ей сейчас дать? Ему бы себя не потерять в этой агонии между карьерой и учёбой. Он отвечает Ане односложно, но вежливо, чтобы не обидеть, однако, не давая и намек на что-то большее, чем простое общение. Ещё полгода назад для него было честью поговорить с чемпионкой мира, а теперь он её избегает — безумие. Ещё большим безумием кажется предстоящая мясорубка в «Юбилейном». На жеребьевке Женя смотрит в знакомые лица и словно видит их впервые: ощетинившиеся, озлобленные и напряженные настолько, что аж вены на лбу просвечивают. Да, больше они не обнимаются при встрече и дружбу не водят, как в былые времена. В воздухе чувствуется настолько высокое напряжение, что Женя с трудом пытается уложить наэлектризовавшиеся волосы. Семененко, конечно, подозревал, что на чемпионате России будет борьба, но не до такой же степени. Кажется, объяви сейчас Федерация всем присутствующим, что ради попадания на Олимпиаду надо кого-то прикончить, и тут же случилось бы первое убийство, а за ним ещё несколько. Женя отчаянно потряс головой, чтобы выкинуть пугающую картину из головы. Быть может, он просто перечитал книг по анатомии, поэтому и пришла в голову такая жуткая ассоциация. Из всей этой недружелюбной толпы выделяется лишь один человек, с ясным открытым взглядом больших голубых глаз. Марк смотрит на Сашу с неприкрытым восхищением, и Женя удивляется тому, как Трусова ещё не заметила, что на ней дыру прожигают. Кондратюк переключается на Женю, только когда Семененко присаживается рядом. Сейчас беззаботный Марк кажется ему наиболее безопасным выбором: — Ты это чувствуешь? — спрашивает неожиданно Марк вместо приветствия. — Что? — уточняет Женя. — Затишье …перед бурей. — Я думал мне одному это мерещится, — добавил Семененко, — только мы с тобой сохраняем спокойствие. Марк, однако, со словами приятеля не соглашается и лишь отрицательно мотает головой: — У тебя плечо дёргается и два фонаря под глазами. Ты тоже нервничаешь, дружище. — Да ну не, — хотел было отвертеться Женя, однако вновь дернувшееся плечо подводит Семененко, — вот же черт! Неужели и он не отличается от всех присутствующих в зале? Он же совсем не волновался, хорошо… ну почти не волновался. — Всё нормально, — лишь хмыкает Марк, — волнение перед большим стартом, оно бывает у всех. — Почему тогда ты так спокоен? — недоумевает питерский спортсмен. — Потому что я от этого старта ничего не жду. — А как же третья квота? Тебе не будет обидно, что ты заработал её для кого-то другого? — Женя и правда не может понять как можно сохранять хладнокровие в такой обстановке. Марк настолько беспечно пожимает плечами, что Женя невольно задумывается не принял ли друг горсть успокоительного? Иначе как можно быть настолько расслабленным? Марк поясняет: — Ну я же прекрасно понимаю, что я мог её заработать и для кого-то другого. Для того, кто готов лучше и будет способен на Олимпиаде показать более высокий результат для страны. Это же честно. — На прошлом чемпионате России ты стал третьим, — между делом отмечает Женя, обращая внимание на то, что у Марка отличные шансы на пьедестал. — Это ровным счётом ничего не значит. Сегодня выложили статью с прогнозами, и знаешь на каком я месте в рейтинге по мнению экспертов? — Женя в ответ лишь отрицательно качает головой, — на восьмом. — Зачем ты это читаешь? — недоумевает Семененко. — А почему бы и нет? — Кондратюк разводит руки в стороны, — мне это никак не мешает, наоборот, помогает посмотреть на себя со стороны и иногда даже посмеяться. Я же говорил, что я слегка долбанутый, — отшучивается фигурист. Их диалог прерывает Саша, резко обернувшаяся к молодым людям: — Вы можете помолчать, а? Я из-за вас ничего не слышу, — Трусова разворачивается настолько резко, что рыжие волосы бьют Марка по лицу. Но Кондратюку это будто даже нравится. — Можем и помолчать, — отвечает ученик Соколовской и за себя, и за приятеля, — я вообще люблю молчать. Могу молчать днями и ночами. Можем помолчать вместе. — Юморист что ли? — ответ Марка, кажется, лишь еще больше раздражает Сашу. — И не только. Ещё фигурист, художник, скульптор, поэт, ты можешь называть меня как угодно. — Ты и правда чокнутый — фыркает девушка. — Это меня папа в детстве подкидывал и случайно об люстру ударил. С тех пор я такой, — Марк улыбается и несколько неловко почесывает затылок. Женя в этом диалоге чувствует себя третьим лишним. А еще Семененко опасается, что от Трусовой за такой дешёвый флирт Кондратюк может и по голове получить. А приятель ему ещё нужен. Но Саша вместо этого, кажется, находит шутку Марка забавной и, к удивлению, смягчается. — Кхм…- несколько неуклюже пытается продолжить это диалог Саша, — а в этом рейтинге для журналистов на каком месте…я? Этого вопроса никто явно не ожидал, и пока Женя лезет в телефон, то Марк проявляет смекалку, и долго не думая, выдает: — На первом естественно. Саше такой ответ нравится ещё больше. И её лояльность к Марку растёт прямо на Жениных глазах. Семененко находит этот злосчастный рейтинг, который по сути ничего не значит и видит, что Саша только третья, как и сам Женя. Но об этом знать Трусовой совсем необязательно. — Ты же Марк? — уточняет Саша, на что Кондратюк кивает и уже радуется лишь от того факта, что его имя знает великая Трусова, — Не недооценивай себя. Если прокатаешь чисто, то сможешь и чемпионом стать. Саша отворачивается, поправляя длинные волосы, и Женя видит как багровеют уши Марка. Больше в зале нет ни одного спокойного человека: русская ракета вышибла весь дзен из Марка. Теперь Кондратюк заряжен настолько, что Женю это даже несколько пугает. Вот что значит, когда в тебя поверила любимая девушка. Семененко проводит глазами по всем собравшимся в поисках тёмной макушки. Аня сидит в другом углу зала и внимательно слушает ведущего на сцене. Или очень хорошо делает вид, что слушает. Щербакова моментально ловит Женин взгляд и резко поворачивает голову, чем застает его в расплох. Как мальчишка он отворачивается и делает вид, что крайне увлечён речами ведущего. И когда отношения между ними успели стать настолько напряженными? Женю изнутри тянут две личности: одна хочет кинуться к Ане, сказать, что он был счастлив узнать о том, что она по нему скучала, признаться в том, что и он скучал не меньше. Вторая же хочет сбежать и спрятаться. Не готов он сейчас к чувствам. Когда он был для них открыт, Аня по нему катком проехалась, а Женя умеет хорошо усваивать уроки, не зря ему в школе золотую медаль дали. Теперь у него другие заботы, далёкие от нежных чувств. Он вообще сейчас занимается вещами, которые для большинства людей считаются противными и мерзкими: копается в трупах, изучает мышцы, кости, связки и каналы человеческого тела. Для кого-то это обезображенные тела столетней давности, а для Жени это Кирюха, Виталик и Васёк — первые пациенты, чьи тела Семененко теперь знает даже лучше, чем своё собственное. Когда жеребьёвка заканчивается, то Женя принимает для себя решение, что лучше уйти сейчас и поскорее, потому что давать лживых надежд Ане ему совсем не хочется. Пусть лучше она сочтёт его трусом, чем предателем. Уходя, он прямо чувствует, как она смотрит ему в спину, и от этого становится не по себе и ужасно неловко. Вечером перед короткой программой Женю лихорадит от перенапряжения. Он уже и лежал, и сидел, и даже приседал — ничего не помогало. Может лучшим решением было бы поехать домой, но он уже решил остаться в гостинице, как и все спортсмены из других городов. К тому же добираться из Пушкино в «Юбилейный» часа полтора как минимум, а тут появилась хорошая, как думал Женя, возможность поспать подольше. Только вот сон наотрез отказывался приходить. Семененко смотрит в потолок и угрюмо вздыхает. Он всегда умел справляться с волнением, но теперь, когда на кону стоит поездка на Олимпийские игры, его прямо трясет от волнения. Его смарт часы вибрируют, показывая, что организм находится в состоянии стресса. В голову шло дурное: «А что, если я завтра всё завалю?» Плюнув, надев футболку, штаны и тапочки, Женя вышел в гостиничный коридор, слабо освещаемый в ночное время суток. Федерация не поскупилась и выделила для фигуристов два этажа в пятизвездочной гостинице в самом сердце Петербурга. Из панорамных окон открывался прекрасный вид на Северную столицу с сотней тысяч сияющих огней. Город уже нарядили новогодними украшениями, внизу виднелись мерцающие ёлки. Мелкие снежинки налипали на стекло, таяли и скатывались вниз. Женя нашёл это природное явление, отчего-то, расслабляющим и сел прямо на пол, продолжая смотреть на тающий снег. У снежинок вот нет никаких забот, они просто летят, а потом исчезают, превращаясь в воду. Отчего же у него в жизни всё так сложно? — Тоже не спится? — окликивает из полутьмы мягкий женский голос. Женя оборачивается и видит Аню. Она одета в белую ночнушку, и в этих потёмках её стройный силуэт напоминает ему ангела. Он коротко кивает, и Аня садится рядом. Женя чувствует себя паршиво: она не заслуживала того общения, какое он ей давал последние два месяца. Она хорошая девочка: воспитанная, скромная и прилежная. И у неё обязательно всё будет хорошо, но уже с кем-нибудь другим. Женя всматривается в её лицо, озаряемое тусклой коридорной лампой и признается сам себе, что Аня всё же очень хорошенькая. — Ты скажи, если я тебе надоела, — тихонько говорит Щербакова, но для Жени её слова звучат громче выстрела. — Аня… — Всё нормально, меня вообще тяжело обидеть. Можешь рассказать всё, как есть. Женя смотрит в её поблескивающие карие глаза и думает о том, как лучше подобрать слова, чтобы не задеть Анины чувства. Его мысли мечутся, как пойманная в сеть рыба, и в голову приходит только одно: сказать правду. — Пожалуйста, не думай о том, что ты мне надоела, это вовсе не так. Просто… наверное я взял на себя слишком много ответственности, и теперь не вывожу. Меня не хватает на учёбу, фигурку и банальное общение. Если я делаю упор на лёд, как в Канаде, то меня не хватает на учёбу, в ноябре я завалил зачёт по костям. Если концентрируюсь на учёбе, чтобы закрыть все долги и восстановить пробелы, то заваливаю старт, как в было в Сочи. В общем… в таком графике мне пришлось резко сократить все своё общение с близкими, я даже с семьёй почти перестал разговаривать, так парой слов перекинемся утром, парой слов вечером. Прости меня, если я тебя обидел, но я и правда не могу дать тебе того, что ты от меня ждешь. Я даже на простую дружбу сейчас не готов… не то на что-то большее… Именно поэтому я решил, что будет правильно свести общение к минимуму. Аня внимательно слушает и не перебивает, давая Жене выговорить всё, что накопилось в его душе. Только убедившись в том, что Семененко точно закончил свою мысль, она произносит: — Я на тебя совсем не обижаюсь и очень даже понимаю твою ситуацию, у меня у самой лёд и ЕГЭ на носу. Я всего лишь хочу, чтобы ты больше не избегал меня при встрече. Это ничего, если от тебя не будет ежедневных сообщений, я этого и не прошу. Просто не пропадай из моей жизни насовсем. Пусть мне достанется крохотная часть твоего внимания, мне и этого хватит, — она улыбается, но Женя видит в её широких глазах столько грусти, будто она вот-вот расплачется. И у Семененко от этого что-то в душе сжимается. Он же не из тех парней, что играют на чувствах других людей, он совсем другой. — Иди ко мне , — почти шепчет Женя, и Аня льнёт к нему без малейших колебаний. Она так приятно пахнет, не приторно, не сладко, а чем-то свежим, что Женя невольно вспоминает Стокгольм и их объятия в номере. Он притягивает её к себе настолько близко, что невольно чувствует девичье дыхание, что опаляет его щеку. А после…после он чувствует, как эту самую щеку целуют женские губы. И у Жени от этого все обваливается внутри. Сердце пускается в галоп. Пульс учащается так, будто он кросс пробежал. В мозг медленно доходит: «Аня поцеловала меня». — Не нужно было этого делать, — с трудом произносит Семененко. В ответ Аня поднимает на него свой взгляд и спрашивает: — Почему? — Потому что теперь я не смогу остановиться, — его часы снова вибрируют, но Жене уже плевать. — Тебе и не нужно… От слов Ани у Жени совсем голову сносит, и он, наконец, целует её. Боже, как он об этом мечтал ещё в Стокгольме. Её губы мягкие и податливые. Когда она отвечает у Жени в груди все взрывается и прыгает. Он касается ладонью её лица и аккуратно поглаживает подбородок, надеясь, что ей понравится. Женя в поцелуях совсем новичок, и действует по природному наитию, попутно переживая, хорошо ли Ане. Но чувствуя, как она льнет к нему ещё сильнее, расслабляется. Аня же поглаживает его спину, и её руки оказываются настолько нежными, что Женя внутри себя просит, чтобы это не заканчивалось никогда. Ане не хватает дыхания первой, и она отрывается от мужских губ. Они оба испытывают неловкость и смущение, как бывает при первом поцелуе. Аня таращится в пол, словно там есть что-то ценное, а Женя начинает рассматривать узор на потолке. Но им было хорошо: об этом свидетельствуют и побагровевшие щеки, и сбитое дыхание. — Я пойду, пожалуй, — внезапно говорит Аня, встает и исчезает в ночной тьме. Женя же обессиленно падает на пол, и плевать сейчас, что по этому ковролину ходили десятки тысяч людей. Здесь и сейчас он самый счастливый человек на свете. — Вот и сократил общение до минимума. — сказал сам себе Женя, поражаясь иронии судьбы.