Наш последний союзник — смерть

Языки багряного пламени вырвались из-под почерневшей крыши и через пару секунд обрушили ее в чрево пожара. В последней судороге агонии взлетели к небу раскаленные обломки шифера. Здание рухнуло, погребая под собой и огонь, и пепел, и память о том, как три сотни лет жили и умирали его обитатели. Этель смотрела на пожар с расстояния в семьсот метров, из бара в самом шпиле небоскреба. Здесь, наверху, переливались на инкрустированной перламутром стойке хрустальные бокалы. Внизу, в бывших трущобах гетто, догорал ее родной дом. Никто из блестящих карьеристов и бездельников за соседними столиками не знал об этом. Никто бы и не поверил, что Этель Голдзах вышла из городских низов. Она знала, что дом сожгли. Знала, кто дал это указание, даже виделась с ним вчера. Знала, что на месте дома будет расположен сквер — последний штрих к облику делового квартала. Не знала только, все ли обитатели успели уйти до того, как вспыхнуло сухое дерево и начали оплавляться листы дешевой пластистали. Одинокая слеза упала в бокал. Финансисты не оплакивают потери, просто фиксируют убытки. Минус один живой квартал, пропахший утренним хлебом, сыроварней и обувной мастерской. Плюс один стерильный квартал, где шагу нельзя ступить, чтобы об этом не узнали биодатчики. Идеальный город. Внимательный, даже заботливый. Пара имплантов, подключение к нейросети — и ни диабет, ни гипертония больше не страшны. Этель ненавидела город, который создавала пятнадцать лет. Она лишь хотела освободить его от оков опасных окраин и удушающих гетто. Построить школы, куда не страшно входить, библиотеки, больницы, в которых по-настоящему лечат. Думала, что пробившись на самый верх, она сможет. Казалось, что смогла. Слишком поздно Этель поняла, что новое лицо города — лишь лицо манекена. Еще вчера это казалось ее самой большой проблемой. Все изменилось так быстро, что всего пару часов спустя она вынуждена была напоминать себе — происходящее реально. Требование публично поддержать новые планы правительства — реальны, угрозы ее жизни за отказ — реальны, исполнение планов правительства — реальнее некуда. Она обратила в прах свой дом и свою душу, шаг за шагом следуя пути, что привел к сегодняшнему дню. Облако порошка из пожарного насоса медленно осело на почерневшие руины. Ноги сами собой понесли к лифту. Вниз, через мраморный холл, через золоченые рамки дверей. Прочь от сияющих стен. Ближе к стенам обгоревшим. Туда, где едко пахло гарью, жженым пластиком и отчего-то мокрой шерстью. Этель втянула воздух, пытаясь ухватиться за этот запах. Кто-то вцепился в ее руку и резко дернул в сторону. В тот же момент нечто мягкое с душным сладким запахом коснулось лица. Сознание уплыло, и в мутной пелене Этель увидела лицо молодого мужчины с седыми как пепел волосами. Затем исчезло и оно.

***

Она стояла на пороге, в крошечном коридоре. Слепой солнечный свет пробивался через пыльное окошко и освещал деревянную лестницу. Под рукой сам собой оказался теплый глянец перил. Этель сделала шаг, и ступенька приветливо скрипнула под ногой. Здесь пахло мокрой шерстью — из мастерской в соседнем доме. До второго этажа шестнадцать ступенек. Этель поднималась почти бегом, потому что знала, знала, что сейчас окажется дома. Дверь как всегда открыта. Вот прихожая, рассохшиеся половицы закрыты истоптанным линолеумом. Нужно снять туфли. Вот дверь ее комнаты — белая краска местами облупилась, под ней видна старая, голубая. Этель села на кровать — свою детскую кровать. Сжала в руках тряпичного зайчика - свою любимую детскую игрушку. Слезы потекли по щекам. Она гладила руками вязаный шерстяной плед из разноцветных квадратов — немного колючий и самый родной. Дотянулась до металлического шарика на спинке, тот послушно повернулся под пальцами, как поворачивался тридцать лет назад. Это сон. Сейчас она проснется и старый дом исчезнет, но Этель хотела бы никогда не уходить отсюда. Никогда не просыпаться. Дождаться, когда в этот прекрасный сон придут родные, увидеть их еще раз, еще хотя бы на минутку. — Этель! — раздался голос из-за двери. — Мама! — она вылетела из комнаты. — Мама! Однако, вместо Иды Голдзах в прихожей оказалась девушка лет семнадцати с сиреневыми косичками и парень постарше в огромной кофте с капюшоном. Этель мигом проглотила слезы. — Кто вы? — Мы тут жили! — гордо ответила девушка. — В квартире напротив, когда ты уже переехала. Это твоя комната? Покажешь? Она бесцеремонно вошла в комнату. Постучала пальцами по крышке стола, плюхнулась на кровать. Ее светлые брюки и неоновые кроссовки никак не вписывались в обстановку. — Такое ретро, как из позапрошлого века… Хочешь нашу квартиру посмотреть? — Где мы? Это что, какой-то параллельный мир? — В нашем старом доме, — сказал парень. — Я боялся, что он сгорит и здесь, но видишь — уцелел. Сложно объяснить, и, пожалуй, не тут. Он подошел к Этель и положил руку ей на лоб.

***

Мир снова поменял обличье. Теперь Этель сидела на полу среди штабелей из коробок. Высокий потолок с жирными трубами вентиляции подсказывал, что это склады на границе делового квартала и новой промзоны. Она пошевелила руками и ногами. Конечности двигались, голова немного кружилась. Этель попыталась встать и только тогда она заметила, что рядом сидят, примостившись вдвоем на краешек паллета, ее новые знакомые. — Потрудесь объяснить! — Очень неосторожно ходить в одиночку по трущобам, знаешь ли. У парня были пронзительные серо-зеленые глаза и черные пушистые ресницы. Из-за туго затянутого капюшона черты лица казались чрезмерно заостренными. — Вы тоже там были, — вспомнила Этель, — в моем доме! И явно знаете, как там оказались. Выкладывайте! — Тебя больше волнуют видения под морфзамином, чем собственное похищение? Да, соседка? Он почти угадал. Пусть Этель внутренне и дрожала, но не от страха перед этими ребятами. Видение дома, пугающе реальное, словно открыло перед ней другое измерение. Нечто одновременно чуждое, отталкивающее, проникающее в самые сокровенные глубины сознания, но такое же притягательное. — Да. Сосед. — Ладно, Дагги, — сказала девчонка. — Прекращай цирк. Пойдемте, сядем нормально. Меня Лиана зовут. Это Дуглас, мой брат. — Этель Голдзах. Приятно познакомиться. Этель позволила поставить себя на ноги. Парень смотрел на нее как на сумасшедшую. — Мы глазам своим не поверили, когда тебя увидели, — продолжила Лиана. — Никогда бы не подумала, что такие люди в самом деле могут притащиться на пепелище гетто! — Это же мой дом… Дуглас скривился в презрительной гримасе. — Брось. Ты и не вспоминала о нем. Тут же все снесли! Плевать тебе было на дом. Всем было плевать. Я и сам в шестнадцать сразу свалил из этой дыры. — Точно свалил? — прищурилась Этель. Ее внутренний аналитик почти кричал, что все события этого дня — звенья одной долбаной цепи, второй конец которой пылает в адском пламени. В ответ Дуглас снял капюшон и беззастенчиво уставился на нее. Этель равнодушно пожала плечами и принялась рассматривать его в ответ. Его физиономия должна ей что-то сказать, что ли? Да, красавчик, но ее давно перестали привлекать племенные жеребцы. — Вы поцелуйтесь еще! — фыркнула Лиана. — Идем. Дуглас кинул последний мрачный взгляд на Этель и пошел по узкому проходу между паллет куда-то в полумрак склада. Лиана велела идти за ним. Они прошли через длинные ряды стеллажей к подсобке. Кто-то щелкнул кнопкой электрического чайника. Дуглас достал из холодильника бутерброды и разделил на троих. Сладкий терпкий чай и холодная ветчина напоминали о детстве. Словно сейчас нужно будет собрать портфель и выйти из дома, пройти через квартал мастерских в школу. Этель почти наяву услышала, как жужжит токарный станок, почувствовала запах хлеба и кислого молока. — Эй, — Дуглас щелкнул пальцами у ее лица. — Ты с нами? — Расскажи про дом! Голос прозвучал жестко, неожиданно даже для нее самой. Теперь она видела, что кем бы ни были эти нелепые похитители, они не причинят ей вреда. Единственно, что стало по-настоящему важно — узнать о природе видения, и, может быть, ей удастся прикоснуться к мгновению детства еще хотя бы раз. — Это просто галлюцинация под морфзамином, — неловко отмахнулся Дуглас. — Ты сидела на полу и ловила глюки. Вот и все. — Допустим, — Этель уселась на стуле поудобнее. — Тогда почему вы оба были там? Почему я видела ваши лица, хотя вы подошли со спины? И еще видела мужчину, седого... Ребята переглянулись. Этель поняла, что попала в какую-то важную точку. Внутренний аналитик отметил, как машина судьбы уверенно свернула в сторону ада. — Кто? — подозрительно спросила Лиана. — Мужчина, не мальчик, но не старше меня точно. Короткие волосы, бордовый пиджак, лиловый шарф. — Ты видела его? Когда? — Перед тем как попасть в дом. Рассказывайте. Вы же не просто так пришли на пепелище гетто! Дуглас хрустнул пальцами и нехотя, медленно, начал говорить. Он состоял в группировке, называвшей себя «Синее сопротивление», тайном сообществе молодых образованных ребят, которым не жилось спокойно под цифровым крылом правительственных сетей. Он не назвал имен, но намекнул, что большинство популярно в узких кругах, а кто-то — и в широких. Этель снисходительно улыбнулась. Она знала о существовании «синих», а значит знали и остальные в Правительстве, и еще выше. Это пустое. Сам факт, что Дуглас сидел перед ней, а не в тюрьме, доказывал — группировка совершенно беспомощна. Они не могли ничего противопоставить мягкой и беспощадной машине контроля, которую Федерация разогнала до космических скоростей. Спецслужбы разрешали развлекать продвинутую молодежь идеями свободы, потому что знали — дальше болтовни в лаунжах дело не пойдет. — Да не надо лыбиться! — вспылил Дуглас. — Что, думаешь мы не понимали? Все мы понимали. Только не говорить не могли. Хотя бы для своих хотелось говорить! Короче, у нас есть один парень, у которого от всего этого дерьма крыша начала протекать. Он и до того не чужд веществам был, но больше для бодрости, а тут открыл для себя морфзамин. Называл это организованным эскапизмом. Это тоже не стало новостью для Этель. Морфзамин должен применяться только для анестезии, но снискал популярность для других целей. В отличие от старых морфинов он не вызывал физической зависимости, так что любители эскапизма всех мастей пользовали его много и с удовольствием. Вот только морфзамин никогда не вызывал групповых галлюцинаций. — Я тоже попробовал. И сразу провалился в дом, в свою комнату. Сначала все как в тумане… Пришлось мозги напрячь, вспомнить. Прошел по квартире, все двери открыл кроме Лианиной комнаты. Когда только открываешь, то впереди туман, а потом вспоминаешь вещи, мебель — и все на места становится. Потом еще пару раз пробовал — тоже в дом попадал. Открыл коридор, подъезд, все что ты видела. — А потом он мне рассказал, — вступила Лиана. — А я взяла и во сне вошла, без всякого там. Только не в свою комнату. Во двор. Дагги двор не видит, а я вижу кусочек. Потом научились просто так в дом входить, главное, чтобы тихо было и никто не дергал. Могли там встречаться, что-то обсудить, не светясь в сетях. Думали, что мы одни там будем. — Помнишь последнюю квартиру на втором этаже справа? Кто там жил? — перебил Дуглас. — Никто, — ответила Этель. — Там никто никогда не жил, и на двери замок висел. Последняя квартира на втором этаже пустовала, сколько Этель себя помнила, а дедушка рассказывал, что последние жильцы уехали оттуда, когда он сам был ребенком. Якобы после их отъезда на счету управдома появилась круглая сумма, а все ключи от квартиры пропали. Было ли это правдой или местной легендой, Этель не задумывалась, но никаких страшных историй о заколоченной квартире в ее годы не рассказывали. — В том все и дело. В один прекрасный момент ее дверь открылась изнутри. Я чуть кирпичей там не отложил. Мы же ни одной другой квартиры не смогли открыть, даже те, куда в гости ходили. Внутренний аналитик радостно сообщил, что дорога к вратам ада расчищена. — Дверь открылась, и оттуда вышел тот парень, которого ты видела. Аарон. Слышала о таком? Этель помотала головой. Она не знала ни одного человека с таким именем. — Знаешь, что самое стремное? Он все про нас знает, даже то, что мы сами уже забыли. Например, как звали учительницу в младшей школе, можешь представить себе? И про сопротивление. Я сначала решил, что это какой-то шпион из ваших. — И наших? Вы же ждали меня? — Этель тронула парня за рукав. — Почему? — Он сказал. Сказал быть около дома в половину восьмого и смотреть в оба. И если мы все сделаем правильно, то сможем скинуть… ну ты поняла, кого. — Поняла… Она закрыла глаза. Вдохнула и выдохнула, чтобы не сказать лишнего. Сидела не дыша, пока прохладные пальцы вдруг не коснулись ее щеки. Взгляд Дугласа, неожиданно серьезный, пронзил стрелой. Также смотрел Мартин — ее коллега, друг, а затем и любовник, когда говорил о необходимости перемен, о сопротивлении, о свержении она сама знала кого. Мартин умер от пневмонии в тюремной больнице. Официально. Что с ним случилось на самом деле, рассказывали другие коллеги, искренне сожалеющие, что даже под пытками он так и не выдал сообщников. Этот долг Этель никогда не выплатить. Второй такой ей не нужен. — Я не хочу вам помогать. Не собираюсь участвовать в преступлениях против Федерации. Надеюсь, вам хватит ума отпустить меня сейчас же. — И тебе ничуть не … — Говорила я тебе, не слушай голоса в голове, — затараторила Лиана. — Отпусти ее. Этель, не заявляй на нас, ладно? Мы все-таки тебе дом показали, тебе вроде понравилось. Дагги просто слишком серьезно ко всему этому относится. Прости его, он дурак. Ладно? — Все нормально, — Этель пыталась оставаться спокойной. — Я вызову такси. Дуглас, покажи выход, будь любезен. Он не стал спорить, больно сжал ладонь Этель и повел ее через темный длинный коридор, через лес паллет во дворе, к проходной. Сонный охранник ничего не спросил, когда они обошли турникеты, чтобы выйти в синюю теплую ночь. «Я не верю тебе», — это все, что сказал Дуглас на прощание. Дверь машины мягко закрылась. Этель уезжала домой, подальше от бывшего гетто. Руки дрожали от запоздалого испуга, от понимания, что только чудом она вырвалась из лап каких-то сумасшедших. Она мечтала встать под горячий душ, чтобы смыть пыль и запах гари, стереть этот вечер из памяти, забыть беспощадный взгляд серо-зеленых глаз.