Наш последний союзник — смерть

Лепестки вишневых деревьев кружились нарядным хороводом в завитках весеннего ветра. Девочка с темными кудрявыми волосами стояла на дорожке в этом розовом водовороте, а мальчик, похожий на нее как две капли воды, бегал по лужайке, пытаясь запустить воздушного змея. Через минуту они оба радостно взвизгнули, заметив у калитки знакомую фигуру, и под предостерегающие возгласы няни побежали встречать Нильса. Парень, когда-то стажировавшийся у Этель, после сентябрьского переворота неожиданно написал ей, приехал навестить в больнице и постепенно стал членом семьи и обожаемым дядей близнецов. Этель взяла трость и спустилась с веранды в сад. Поврежденная осколком нога так и не восстановилась полностью, а от замены части мышц на биосинтезированную ткань она отказалась. Теперь думала, что может быть и зря, но времени ложиться в клинику все не находилось. — Привет! — Нильс помахал рукой, сгибаясь под грузом двух виснущих на нем тел. — Езжай спокойно, я не дам им разрушить дом. — Не разрушай его вместе с ними, — улыбнулась Этель названному младшему брату. — Пусть почитают после обеда. Близнецы отлипли от Нильса и приникли к матери. «Я не хочу читать, — шепнул Эварт. — Нильс обещал играть в рыцарей». Нильс поддакнул. Терра закивала в подтверждение. В ее волосах запутались лепестки, придавая обычно громкой непоседливой девочке совершенно ангельский вид. Две пары зеленых глаз уставились на Этель. Ей не оставалось ничего, кроме как разрешить им делать, что угодно. Рождение детей было самым счастливым, но и самым непостижимым, что с ней случилось. По крайней мере из тех событий, которые она помнила. Последние пара месяцев до переворота, время, когда произошло их зачатие, стерлось из памяти, оставив лишь тревожные образы в незапоминающихся снах и непреходящее чувство, что она забыла о ком-то очень важном. Из больницы ее, все еще федеральную преступницу, отпустили под подписку о невыезде. В собственной квартире, посреди груды непонятного ей оборудования, Этель нашла распечатку анализов, предполагающих самые ранние сроки беременности. Сверху было выведено четким почерком черной ручкой «Эварт» и «Терра». Кто бы это ни написал, он все знал и оставил детям в наследство имена. Запрос в Центр показал, что квартира была оформлена как объект исследований по засекреченному проекту, никаких подробностей узнать не удалось. Поиски родства по ДНК в доступных генетических базах также не дали результата. Таблоиды спекулировали на именах Теодора Роулза и Ганса Майера. Оба варианта выглядели несколько пугающе, и Этель волевым усилием решила оставить этот вопрос без ответа. 　 Среди новостей, которые проникали даже в больничные стены, было известие о смерти Теодора Роулза. В официальном некрологе Этель с удивлением прочитала, что он похоронен вместе с дочерью. Желтые ленты в промежуткам между фотографиями живых знаменитостей из клубов вбрасывали намеки на имитацию смерти, якобы тела самого Теодора так и не нашли. Этель съездила на кладбище с букетом белых хризантем, чтобы сказать последние слова уважения, и просидела там пару часов в слезах. Лиане Роулз было всего девятнадцать. Она точно не заслужила смерти в огне фосфорных бомб. Впервые за много лет Этель стала читать новостные ленты. Каждый день появлялись заметки о реабилитации политических осужденных. Каждый день среди череды незнакомых имен она искала только одно — Мартин Уоррен, однако так и не увидела его, пока через три месяца после переворота не состоялся ее процесс. Неизвестно, как бы все сложилось, но на заседании суда в ее защиту выступил новый руководитель Центра, некий Франсуа Лагранд. Он показал визуализации слепков памяти Мартина Уоррена, раскрывающие вклад Этель в архив Сильверстоун, так что после часового совещания Этель Голдзах и Мартина Уоррена признали героическими борцами за новый мир. Дело против Этель развалилось. Мартин наконец-то был реабилитирован. Лагранд не обладал и половиной харизмы и энергии своего предшественника, однако, именно он, оказавшийся более политиком, нежели ученым, предложил кандидатуру Этель на место главы финансового департамента. Не безвозмездно, и Этель предпочитала не распространяться, за что именно, но ни о чем не жалела. Она уцепилась за работу как за спасительную соломинку, чтобы ритм новой жизни не оставлял места для излишней рефлексии. Камеры и системы слежения, отключенные или пострадавшие во время волнений и удара по городу, через полгода стали понемногу возвращаться на место. В сквере возле делового квартала был установлен монумент в память о жертвах Апрельской резни. Этель, проходя мимо, порой чувствовала, как в памяти поднимается маленькая волна и что-то шевелится на илистом дне, но стоило отойти подальше, сесть на лавочку с мороженым или стаканчиком чая, волна откатывалась. *** Автоплан опустился около входа в галерею современного искусства, одно из любимейших мест Этель в городе. Райя, которая ждала, нетерпеливо пританцовывая на ступеньках, ярким цветком сорвалась с места и почти на руках вытащила ее из такси. Им пришлось подружиться заново. После сентябрьских событий у многих были проблемы с памятью, вот и Райя совсем не помнила Этель. Они случайно встретились в некогда любимом обоими кафе, заново открывшемся после ремонта, и проболтали целый час. Вскоре Райя уже скупала бесполезные красивые вещички для малышей, а Этель утешала ее после неудачных свиданий. Выставка не производила особого впечатления, но атмосфера галереи, светлые залы, яркая публика придавали жизни тех красок, которых недоставало в жизни директора Финансового департамента. Этель беззаботно осматривалась, время от времени фотографируя что-то для Эварта и Терры, пока вдруг не шагнула в холодный, без единого окна, черный зал. Там, среди множества мелких набросков не то углем, не то черной пастелью, выделялась, как корабль среди чаек, картина. Мужчина в черном стоит в створе двери, за которой в разливающейся сиреневой мгле виднеются неясные контуры зданий и очертания женской фигуры. Подпись к картине гласила «Не войти в дверь памяти. Дуглас Роулз». Этель застыла. Первой мыслью было, что это сын Теда. Если была погибшая в том роковом сентябре дочь, могли быть и другие дети или родственники, о которых она не знала, да и откуда ей знать. Что-то колыхнулось в памяти. Этот цвет тумана, пыли и лаванды… Нина. Конечно, как она могла забыть, такое платье носила Нина, ее выдуманная подруга. Сзади раздались шаги. Кто-то хотел войти в зал, но остановился в дверях. Его присутствие ощущалось физически, он буквально прожигал взглядом спину. Этель обернулась. Волны памяти превратились в цунами и утащили ее на самое дно. Она всплывала, проживая заново день за днем, от такой же встречи на другой выставке до сгорающего под обстрелом делового квартала. Дыхание перехватило. Она не могла пошевелиться. Не могла выдохнуть. Не могла отвести взгляд от шрамов на его лице и киберпротеза на месте правой руки. Земля уходила из-под ног. Сознание одновременно протестовало и ликовало. Пропавшие из памяти недели жизни вернулись на место. Перед ней стоял отец ее детей. — Дуг, — только и сумела прошептать она, почти теряя сознание, судорожно хватаясь за трость. Этого оказалось достаточно. — Все хорошо, — он шагнул вперед, прижал ее к себе, окутывая ароматом мускуса и полыни, его сердце колотилось так же безумно как и ее. — Тихо, тихо, не плачь. Все хорошо. Все в порядке. Я с тобой. — Ты жив, господи боже, Дуг, — Этель не могла надышаться им. — Ты жив! — Только ради тебя, — он гладил ее волосы и собирал губами слезы, нежно и бережно, — только, чтобы найти тебя. Этель положила голову ему на плечо. Трость с глухим стуком упала на пол. В его объятиях все было так, как и должно быть. Он всегда подхватит ее, не даст упасть, оступиться, даже самой гравитации не позволит причинить ей боль. Кто-то еще вошел в зал, но ей было наплевать, пусть завтра их фото появится на всех желтых сайтах. Они стояли так, кажется, вечность, пока не пришла Райя. — Ой, ничего себе! Простите! Постой. Вы знакомы? Дуг Роулз, почему ты молчал? — Ничего, — Этель улыбнулась, вспоминая другую похожую сцену. — Мы оба вспомнили только сейчас. Райя, перед тобой ответ на самый интересный вопрос. — Твою мать, Этель, — Райя всплеснула руками и рассмеялась, — когда ты успела? Ты бы знала, сколько времени… А, что уж теперь! — Прости, я сразу сказал, что мое сердце занято, — никакие шрамы не могли испортить Дугласа, когда он хотел быть очаровательным. — И тогда, и сейчас. — Поняла, как не понять, — вздохнула Райя. — Очень неожиданно, но… Ужасно рада за обоих! Не буду мешать. Пока, дорогая, увидимся! Райя на секунду вырвала Этель из объятий Дугласа, расцеловала ее в обе щеки и упорхнула. Они спустились вниз, в музейное кафе. Обычно здесь Этель приходилось усмирять уставших детей, но сегодня все было иначе. Дуглас усадил ее на диванчик, а сам отправился делать заказ. Пять минут, что его не было, показались вечностью. — Дуг, мне надо кое-что сказать, — Этель смущенно подняла глаза. — Ты должен узнать сразу. У меня двое детей… Ей показалось, что он сейчас потеряет сознание. — Им недавно исполнилось шесть. Близнецы. — О господи, — он оперся на стол, закрыл лицо руками, — прости, я успел подумать… Слушай. Эти сплетни про отца, что могут быть и другие наследники, вроде бы даже подтверждено родство, это про них? Никогда не читал подробнее. Теперь я понял. Это же не его дети? Этель помотала головой. Дуглас сгреб ее в охапку, зарылся лицом в волосы. — Если бы я только знал… — Как ты выбрался? Как жил потом? — Лучше не вспоминать, — он отстранился и снова уткнулся в сцепленные руки, но затем все же повернулся к Этель. — Без Ли все рухнуло. Все болело, снаружи и внутри. Я даже рисовать не мог. Убежал в дом на море, там было легче. Просто сидел и смотрел на волны. Года три думал, что лучше было бы и мне… Потом полегчало, но все равно — блуждал во тьме с дырой посреди памяти. Официантка принесла заказ. Дуглас прервался. Этель гладила его по плечу. Смотреть в полные отчаяния, горького одиночества, и такие дорогие глаза, было почти физически больно. — Как будто у любовь внутри меня не могла найти выход, пыталась вырваться, но причиняла только боль, — закончил он. — Я видел какие-то фигуры во сне и рисовал их. Искал то, что приведет к ответу. К тебе. — Если бы я только знала! — Выходи за меня, — сказал он в ответ. — Постой, — Этель запаниковала от неожиданности, — ты уверен? Ты не обязан, мы были знакомы всего пару недель семь лет назад, и мне уже сорок три, и … — Этель? — он смотрел ей прямо в глаза. — Я люблю тебя. Это я знал точно, с самой первой встречи, знал все время, когда даже не помнил твоего имени. Я не слепой и видел, вижу сейчас, что тебе хорошо со мной. Неужели понадобится еще семь лет и еще двое детей, чтобы ты больше не вспоминала, кто старше? Ты выйдешь за меня? Она зарылась лицом в черный неопрен его толстовки. Дуглас тихо гладил ее по спине. Ни с кем она не чувствовала себя так легко, настолько защищенной и нужной, никого другого ей не хотелось видеть рядом каждый день. Бери, настаивал внутренний аналитик, бери и пользуйся, ты это заслужила. — Да, — прошептала Этель ему в ухо. — Да. — Я пока без кольца, но у меня есть кое-что для тебя. Это единственное, что я смог вспомнить точно. Браслет на твоем запястье, когда я обнимал тебя в темноте. Помнишь? Он достал из кармана жемчужный браслет. Такой же был на Этель, когда она бежала от охранки. — К черту кольцо. Не пропадай больше. Дуглас сжал ее ладонь под столом. В его глазах, вокруг которых теперь появились отчетливые морщинки, играли солнечные лучи, делая их из почти серых прозрачно-зелеными. Мысль о том, чтобы снова разлучиться с ним, пускай ненадолго, казалась теперь невыносимой. — Как их зовут? Мальчик и девочка, я же правильно помню? — спросил Дуглас, когда они шли по парку, ведущему от галереи к самому сердцу города. — Эварт и Терра. — Как будто отец выбирал, — улыбнулся Дуглас. Этель рассказала про листочек с именами и про Нильса, который пришел к ней в больницу совершенно потерянным, а затем стал ей братом и другом детям. Показывала детские видео. Дуглас не стеснялся слез. Пробегая кончиками пальцев по шрамам на его лице, Этель удивлялась, как они оба постарели за эти семь лет и скольких бесценных моментов вместе лишились навсегда. — Ты не пробовал убрать шрамы? Тебя не портит, но больно, наверное. — Здесь все убрано, — смущенно улыбнулся Дуглас. — Оставил парочку на память. А вот тебе надо починить ногу. Как ты в беременность ходила? — С трудом. Сначала было нельзя наркоз, потом дети маленькие, некогда, работы много… Я как-то и привыкла. Они сидели на скамейке под цветущим деревьями и целовались как подростки. Ни один не знал, сколько времени прошло, пока в сумочке Этель не засветилось напоминание коммуникатора. — Я обещала вернуться к ужину, дети ждут, — сказала она. — Поехали домой. — К тебе? У меня даже носков с собой нет и блокнота… — Дуглас Роулз! — засмеялась Этель. — Я досталась тебе в одном платье! У тебя хотя бы обувь есть! Дети поделятся блокнотами, если тебе так нужно. Поехали, мы с тобой еще кино не досмотрели, помнишь?