Нерон

Многозначительное молчание затягивается в силу долгих размышлений о необходимости задать нескромный вопрос: — Что мне нужно сделать в обмен на свободу? — удивившись собственному ровному голосу, Гермиона смотрит на Тео, прищурив глаза и недовольно скривив рот. Уголки его губ подрагивают. Опираясь поясницей на край стола, Тео опускает взгляд в пол, плотнее скрестив руки на груди. Тонкая прядь волос прилипает к поблёскивающему виску. — В обмен не только на свободу, но и на окончание деятельности Принцепсов. Честно сказать, она не понимает, почему он решает конкретизировать соглашение, ведь её вопрос и так подразумевает согласие Гермионы исполнить его требование. Какая разница, в обмен на что?! Её раздражает игра, в которой заведомо нельзя честно победить, но она обещает самой себе держаться до конца и достойно встретить финал конфронтации. Откинувшись затылком на спинку стула и утомлённо вздохнув, Гермиона кладёт напряжённые руки на подлокотники, мягко прикрывает веки и тихо спрашивает почти флегматично: — Что тебе нужно от меня? — звучит едва ли вопросительно. Намеренно дав понять Теодору, что она осознаёт, как именно ей придётся платить за свободу, Гермиона всем видом показывает усталость от его завуалированных намёков. Однако её глаза быстро открываются от неожиданных слов, заменившими ответ встречным вопросом: — Думаешь, мне нужен секс? Что ж, теперь больше никаких завуалированных намёков. «Мы займёмся любовью позже, когда ты больше не будешь довольствоваться колдографиями». Секс. Разве нет? Почему она слышит иронию в его голосе… Уставившись на Тео подозрительным взглядом, Гермиона теряется от его снисходительной интонации. Не поднимая глаз, Тео явно знает, какую мордашку может увидеть на её лице. Об этом свидетельствует набегающая тонкая улыбка. Он застывает немигающим, слегка задумчивым взглядом на паркетной доске в местечке продольной трещины и тихо говорит: — Здесь, за закрытой дверью, когда нас никто не слышит, мы можем говорить не только беспристрастно, но и откровенно, — медленно подняв на неё глаза, Тео наклоняет голову к плечу и чуть выгибает брови. — Согласна? Гермиона кивает и одновременно с опаской отвечает: — Да. Его улыбка украшает лицо только слегка и теперь не касается глаз. Гермиона вспоминает похожее выражение, когда на вечеринке Слагхорна он кинул ей на прощание фразу о том, что ему не смешно произносить слово «порабощение». Нотт по-прежнему предстаёт в её глазах любопытной загадкой. Говорить откровенно? Хорошо! Прочистив горло, Гермиона пытается конструктивно объяснить своё удивление на его странное поведение: — Ты обманул, похитил и склонил меня против воли к интимной близости, — она упрямо держит зрительную связь, не моргая. — С помощью шантажа и давления заставляешь принять свои требования. Угрожаешь и запугиваешь последствиями, но не говоришь, что именно должен сделать Кингсли ради прекращения восстания Принцепсов. — Сделав короткую паузу, Гермиона вздёргивает подбородок и прямо смотрит в его глаза. — Я согласна говорить с тобой откровенно и в ответ требую прекратить играть со мной! Ты назвал меня своим личным требованием, поэтому я вполне разумно предполагаю, что ты хочешь укрепить узы Ритодетрапасо через секс, чтобы лишить возможности разорвать связь другим способом! — Ей уместно заплакать от произнесённых фактов, но Гермиона от слова к слову усиливает деловой тон, наплевав на пустые формальности. Он хочет откровенности, он её получит! Гермиона краснеет от необузданных эмоций. Под пальцами хрустят подлокотники от сильного сжатия. Заметив, она расслабляет ладони, но не отводит сверлящий взгляд от Теодора, который очень выразительно округляет глаза от пылкой тирады, но затем, к огорчению Гермионы, он мягко посмеивается и даже запрокидывает голову, чуть откинувшись назад туловищем. Гермиона мельком бросает взгляд на дальний угол комнаты, где на стеллаже торчит рукоять волшебного древка. Один, два, три… Пока Тео веселится, как идиот, непонятно отчего, она резко отталкивается от подлокотников с намерением броситься к стеллажу, но… — Нет, нет, Гермиона… — стремительная реакция Теодора абсолютно не соответствует его игривому голосу. Тео резко надавливает ладонями на её плечи, толкнув на прежнее место. Гермиона падает, снова прижавшись затылком к стулу. Часто глотая кислород, стреляет в Тео пронзительным взором, готовым через яркий блеск поджечь всего одной золотистой искрой. Вместе с тем она ловит себя на мысли, насколько глупыми теперь кажутся её недавние размышления о судьбе Теодора. Как боялась она узнать о его смерти, как долго собирала статьи… Она тратила время впустую, ведь ему совершенно не нужна защита по причине его коварной предприимчивости! Тео выпрямляется в прежнюю позу и опирается ладонями на край стола по двум сторонам от своего туловища. Смотрит так необычно и любовно, словно ему приятна её манера говорить с ним прямолинейно, честно, без обрамлений лицемерия. Пожалуй, ему даже нравятся её строптивость и желание любой ценой достать магическое орудие прямо перед его носом. Ясно вспыхивают события последних часов, в частности, его голодный взгляд, проникновенный голос и запальчивое желание. Гермиона делает неутешительный вывод из-за своих реакций на действия и слова Теодора: обманчивое чувство влюблённости имеет специфический признак неисправности под воздействием опьяняющего влечения. При всём желании вернуться домой, чтобы объясниться с Роном, Гермиона тонет в навязчивой необходимости поговорить с Тео про последствия их фиктивного брака и его неучтивого требования. Продолжив скользкую игру, она заставляет себя улыбнуться и тайно концентрируется на магии, чтобы использовать невербальное заклинание… Тем не менее улыбка не отвлекает Теодора, а заставляет отрицательно покачать головой. — В комнате нельзя использовать невербальные и беспалочковые заклинания из-за чар внутреннего воздействия на магию волшебников, которые не являются хранителями тайны местонахождения дома. Жаль! Значит, Кингсли тоже не сможет атаковать Принцепсов, хотя он превосходит многих опытных магов в беспалочковых заклинаниях. Совсем приуныв от отсутствия перспективы побега, Гермиона кладёт ногу на ногу и, скрестив ладони в замок, подавленно расслабляется и просто ждёт его дальнейших слов. Тео пару раз неслышно стучит пальцами по столу, пока сбившееся дыхание Гермионы не придёт в норму. Он вновь направляет взгляд в пол и начинает говорить тихо, с неторопливой интонацией: — Я понимаю, что ты можешь чувствовать сейчас, — подняв на неё внимательный, немного задумчивый взгляд, Тео без тени улыбки понижает голос, — и прошу прощения за всё произошедшее. Если бы мы встретились при других обстоятельствах, я бы не посмел сделать тебе больно. Откровенность окрашивается для Гермионы более светлыми красками. Пытаясь скрыть удивление, она отводит взгляд, но в душе вовсю крутится по углам противоречивых эмоций, а в голове от одного эха до другого, где её собственный голос делится на разные тональности, перебивая друг друга. — Моё прощение не имеет смысла, поскольку ты всё равно заставишь меня сделать то, что мне не хочется делать, — она возвращает ему взгляд исподлобья. Неожиданно его лицо вновь светится мягкой улыбкой. — Ты права! Поэтому я предложил говорить откровенно, — Гермиона вздрагивает и хватается за подлокотники, когда Тео внезапно цепляет мыском ботинка нижнюю перекладину стула и сдвигает его в сторону от стола. Теперь в достаточном пространстве, друг напротив друга, он наклоняется, положив одну руку на плечо Гермионы, а вторую — на спинку стула чуть правее её головы. Опасная близость вынуждает тело достичь предельного напряжения. Гермиона каменеет и задерживает дыхание от минимальной дистанции между ними, взгляд застывает на шраме, затем возвращается к его глазам. Ладонь на плече обжигает кожу и кажется тяжёлой, но не для её руки и шеи, а для ноющего сердца. Однако на помощь всегда приходит удивительное самообладание, ведь она не позволит ему запугать себя больше, чем он уже напугал. Гермиона сводит губы в тонкую линию и вздёргивает подбородок, чуть прищурив в глаза, вследствие чего Тео кратко смотрит на её уста и сам улыбается шире. Прядь волос сползает от увлажнённого виска к уголку глаза, он слегка качает головой, а потом начинает говорить с привычной, слегка насмешливой интонацией: — Бруствер даст непреложный обет, что Паркинсоны, Забини, Монтегю и мой отец покинут Азкабан в ближайшее время в обмен на его свободу и прекращение действий Принцепсов. Мы навсегда исчезнем из Англии, вернув украденные из Министерства архивы, артефакты и золото, — он говорит чётко, с расстановкой, Гермиона внимает каждому слову. — В то же время ты должна выступить в Визенгамоте с обращением о необходимости рассмотреть дела Флинтов, Гойлов и Роули и защитить их интересы перед верховным чародеем. — Флинты, Гойлы и Роули напали на Хогвартс в рядах Пожирателей смерти! — воскликнув, Гермиона качает головой с уверенностью, что требования неосуществимы. Противоположно ей, Тео медленно кивает. С изогнутой усмешкой смещает руку с плеча Гермионы и дотрагивается до подбородка. Надавливает, слегка запрокинув её голову, и понижает голос: — Именно по этой причине я прошу не выпустить их из Азкабана, а уменьшить срок заключения и спасти от поцелуя дементора. — Твой отец тоже не заслуживает свободы! — Откровенность за откровенность, Грейнджер, среди Принцепсов у меня есть особая привилегия просить всё, что мне нужно. Отец так или иначе должен получить свободу, — несмотря на повелительный, категоричный тон, в его выражении Гермиона не находит злости и раздражения. Глянув вниз на его запястье, Гермиона отворачивается от прикосновения и раздумывает о возможности своего участия в защите Пожирателей. Тео снова кладёт ладонь на её плечо, всматривается в карие глаза и явно замечает растущее замешательство. Гермиона уверена, что у неё ничего не получится, и она озвучивает причину своей уверенности: — Я не смогу помогать Пожирателям смерти. Потому что ненавидит их. Потому что они убийцы и предатели. — Ты не помогаешь, а способствуешь справедливому правосудию. Я выбрал тебя, потому что ты способна оценить их действия с правильной позиции. — Позиции, выгодной для тебя?! — хмыкнув, Гермиона медленно выдыхает вверх, подув себе на лоб. Слишком жарко, мозг изнашивается в горящих мыслях. Она понятия не имеет, что ей делать в будущем с бардаком, который Тео наваливает на её голову. — Позиции, просчитанной достаточным интеллектом и честностью, — Тео демонстративно ведёт взгляд по телу Гермионы, якобы дополняя свои слова о вере в её способности лишней порцией убеждения. Да уж, комплимент в другой ситуации вызвал бы на щеках заметное покраснение, но сейчас Гермиона не думает о смущении. Ей вовсе не хочется думать. Она соглашается с прежней фразой Теодора… если бы они встретились при других обстоятельствах… если бы, если бы… Почему-то отчаянно хочется поделиться с ним затаённой печалью. — Тео… — она изнурённо выдыхает и грустно прикрывает веки, — всё должно быть по-другому, — пусть он не поймёт, что она имеет в виду. Гермиона вспоминает Хогвартс и однокурсника со Слизерина, с которым делила стол на уроках по маггловедению. Всё должно быть по-другому с момента, как они встретились на вечеринке Слагхорна. Как вдруг… — Что? — резко открыв глаза, она переспрашивает, ведь несколько секунд назад её мысли кто-то озвучил вслух. Тео медленно выпрямляется в полный рост, засунув руки в карманы. Смотрит на Гермиону сверху вниз, немного согнув плечи, и с непроницаемым выражением лица повторяет фразу, которую она сейчас пропустила, пребывая в своих мыслях: — Всё должно быть по-другому после того, как мы встретились на вечеринке у Слагхорна. И в этот момент Гермиона будто наконец признаётся себе в том, что их уединённое взаимодействие в прошлом влияет не только на неё. Не просто влияет, а объясняет, почему они так пылко реагируют друг на друга, почему он похищает именно её, почему она рада, что он жив… Это измена! Подлая, отвратительная измена! Гермиона вполне заслуженно ненавидит себя за обман доверия! Рон, прости! Измена чистой воды… нет, измена грязной воды. «Ты не любишь Уизли так, как тебе бы хотелось». Тео сказал, а она только сейчас услышала. Ранее Гермиона могла пенять на Нерона и его план с использованием оборотного зелья, могла пенять на состояние аффекта, отдаваясь под чужие поцелуи, но теперь, разговаривая с Теодором, Гермиона понимает, что предаёт Рона не только телом, но и душой. Страшнее измены ничего не может быть, верно?! Отчасти Тео помогает ей разобраться в себе и понять, что брак с Роном является ошибкой! Являлся… теперь она замужем за Тео. Немыслимо! Влюблённость в Тео? Немыслимо, но факт! Уже не такая обманчивая, а совершенно очевидная влюблённость. Что делать? Не собираясь прятаться за маской жертвы, Гермиона считает про себя до трёх и поднимает взгляд на Тео, повторив его непроницаемое, спокойное выражение лица. Он наблюдает за ней, склонив голову к плечу и прикусив внутреннюю часть щеки. В глубине зелёных глаз она замечает признак заинтересованности по поводу её реакции на его слова. — Да, — кивнув, она приглаживает волосы двумя руками к затылку и опускает взгляд на свои колени, — на вечеринке Слагхорна я должна была сразу признаться, как взволнованно и трепетно я реагирую на твоё присутствие, — она продолжает разглаживать волосы, аккуратно собирая волосы в небрежную косу. — На следующий день должна была подойти и заговорить с тобой под предлогом оставленного учебника по маггловедению. Смотря исключительно вниз, Гермиона невесело усмехается и морщит лоб, задев запутанный локон. Слова слетают с губ обыденным тоном с одинокой ноткой горечи: — Может быть, нужно было поговорить с тобой ещё раньше, когда ты рассказал мне про фестралов… К чёрту! Нет больше сил! Гермиона злится на весь мир за несправедливость судьбы. Всплеснув руками, она оставляет заплетённую до середины косу и запрокидывает голову для прямой зрительной связи. Не обращает внимание на его заалевшее лицо и изумлённый взгляд, который, по всей видимости, направлен на неё с первых слов её признания. К чёрту всё! Гермиона выпрямляет спину, сдвигается на край сидения и, указав пальцем на Тео, по примеру давнего причитания на великана Грохха, повышает голос до злонравных нот: — Ты просил меня не нарушать границ, и я послушала, тогда почему ты посмел перейти черту, спрятав меня от Маклаггена? — не дав ему время ответить, Гермиона крепче напрягает руку, дотрагивается до его сердца кончиком пальца. — Ты задумывался о том, как часто я вспоминала нашу встречу и искала любую информацию о тебе, чтобы узнать, пострадал ли ты при битве за Хогвартс? — ей не нужны ответы и оправдания, Гермионе нужно высказаться ради личного душевного спокойствия. — До сих пор я не понимаю, как ты относишься ко мне на самом деле. Если ты хочешь, чтобы я защитила Пожирателей от поцелуя дементора в обмен на свободу от брачных уз, то мне ничего другого не остаётся, кроме как согласиться на сделку. — Втянув побольше воздуха, Гермиона смаргивает набежавшую сырость с глаз. — Достигнув согласия, отведи меня к Кингсли, и давай закончим наш разговор, ведь я не вижу других причин и смысла вспоминать прошлое, потому что тебе абсолютно всё равно, как я себя чувствую сейчас! Обессилив, Гермиона опускает напряжённую ладонь на колени ко второй, расслабляет спину и понуро склоняет голову, разорвав зрительный контакт. До дрожи больно в сердце, она часто дышит и сглатывает комок слюны с привкусом мнимой соли, застрявший в горле. Возможно, Тео снова посмеётся над ней. Его план предстаёт совершенным и обидным во всех смыслах, а она просто влюблённая в мерзавца дура, которая требует у похитителя задуматься о её душевных чувствах. Как глупо… Однако, к её удивлению, чуть повыше виска она чувствует лёгкое прикосновение. Выбившиеся волоски щекочут кожу, когда Тео аккуратно заводит прядки за ухо. Появляется желание приникнуть к его руке и на минуту внушить себе желанный покой, но Гермиона отказывается принять утешение конкретно от Теодора… Будь рядом Джинни или Гарри, она безусловно позволила бы себе заплакать в поиске поддержки. — Смысл… — будто не ей, а себе Тео с придыханием тянет слово. — Гермиона… — зовёт мягко, ласково, но она не поднимает на него глаза, ей почти безразлично, но следующая фраза заставляет мгновенно запрокинуть голову, с изумлением посмотрев на него, — моя жизнь обогатилась бы смыслом, если бы на вечеринке Слагхорна я трахнул бы тебя прямо за ширмой под зов Маклаггена. Дыхательные пути сами по себе сжимаются, перекрыв поток воздуха. Гермиона не столько удивляется его непримиримой, смиренной интонации, сколько поражается многозначительному, знойному взгляду и удовлетворённому выражению лица. Он не улыбается, не играет, тем не менее его лик кажется до трепета счастливым. На его щеках по-прежнему алеет румянец, периодически он приоткрывает рот, чтобы выдохнуть, будто не хватает выдержки дышать через нос. Поблёскивающие глаза скользят по её лицу, словно он любуется каждым сантиметром кожи. Гермиона слышит вкрадчивый полушёпот, с трудом веря в происходящее: — Как и хотел, всегда, — дополнив уточнением, он проводит костяшками пальцев по её щеке. Тем не менее Гермиона сразу подмечает противоречие и, чуть нахмурив брови, таким же полушёпотом произносит: — Ты сказал, что тебе не нужен секс. Не сменив тон голоса, Тео наблюдает за своим движением, продолжая поглаживать её по щеке, и с лёгкой улыбкой выдыхает: — Не говорил, Гермиона. Я спросил, думаешь ли ты, что мне нужен секс. Действительно, Гермионе впору чертыхнуться из-за своей невнимательности, но лицо как прежде не теряет удивлённого, подозрительного выражения. От этого его улыбка приобретает намёк на короткую усмешку, после которой он поясняет: — Я не собирался принуждать тебя к близости… — он переводит взгляд на её глаза и, медленно наклонившись, опирается другой ладонью на подлокотник стула, — но, оказывается, ты вовсе не против. Гермиона активно борется с желанием, чтобы не отстраниться к спинке стула. Его лицо совсем близко к её, а дыхание задевает кончик носа. Вмиг становится ещё жарче. Ложбинку на груди щекочет капля пота, скользящая по коже. Тео замечает, как её взгляд мельком перемещается за его плечо к стене, где он её трогал, вынуждая сознаться в прихотливых фантазиях. — Я против! — вместо желаемого громкого утверждения Гермиона парирует весьма робко. — Разве? — он шепчет едва слышно без выраженной вопросительной интонации. Чувственная ласка плавно ожесточается, когда Тео прикладывает ладонь к шее и ведёт её дальше, пока пальцы не обхватывают затылок. Крепко, но не грубо. — Ты лжец и похититель. — Согласен. У тебя нет повода доверять мне. Сначала Гермиона думает, что подобной фразой он наоборот убеждает, что ему можно доверять, но он застывает долгим взглядом на её губах и неожиданно шепчет совсем тихо, едва слышно: — Не верь, не доверяй. Потом он сразу же смотрит в её глаза и говорит громче ровным голосом: — Но сейчас мы сошлись на откровенности, Грейнджер, — улыбаясь, он выгибает брови, подарив ей открытый лучистый взгляд. — Твоя скорбь по моей смерти и трогательное признание изменили моё решение не трогать тебя. Честно говоря, Гермиона хочет ударить себя по лбу за недавний порыв раскрыть перед ним свои чувства. Его тайный намёк о том, что ему нельзя верить, застревает на периферии сознания, вернув интуицию в процесс рискованной, манипулятивной игры. Назревает интересный для неё вопрос: — Если первоначально ты не планировал меня трогать, что подразумевается под словами про «личное требование»? Сместив ладонь, Тео большим пальцем поглаживает по контуру её нижней губы. На несколько секунд прикусывает свои, спрятав их во рту, словно решая, говорить ей или нет. Выражение лица обретает озорные, лукавые черты. Потеряв терпение, Гермиона хватает его за запястье, остановив пленительную ласку, и склоняет голову к плечу подальше от его руки. Сжимает запястье, вонзившись ногтями в кожу, всем видом демонстрируя, что нервы достигают максимального напряжения. И едва не вздрагивает от неуместного смешка. Даже теряется, издав потрясённый вздох, поскольку внезапно перед глазами мелькает темнота, а всё из-за того, что Тео опускает голову и начинает тихо смеяться. Мягко выворачивает руку из её хватки и опирается двумя ладонями на подлокотники по двум сторонам от Гермионы, а перед её глазами от смеха сотрясается его макушка. Волосы спадают, закрыв лоб. Плечи тоже дрожат. Сперва Гермиона злится, но спустя мгновение понимает, что смех не обладает нотками типичного веселья. Звучит странно, будто бы совсем безрадостно и нервно. Как бы то ни было, Гермиона вкладывает в слова театральную обиду: — Мой вопрос кажется тебе смешным? Не поднимая глаза, он продолжает дрожать, но потом вдруг после последнего долгого смешка прерывисто выдыхает и, поводив головой вправо-влево, загадочно говорит: — Помнишь, что я сказал тебе перед уходом? Когда именно? Гермиона вжимает голову в плечи, пытаясь сбоку посмотреть на его лицо, но перед ней лишь тёмная макушка. Опущенные по вискам волосы закрывают его глаза. Единственное, что она замечает, так это отсутствие улыбки на губах. Он отвечает сам: — Мне не смешно. Раньше не было и сейчас не смешно. Кроме прочих чувств, непонятно почему, она вдруг ощущает прилив неизъяснимой жалости. Если не искать от Тео подвоха, то его слова про иные обстоятельства могут граничить с прискорбной печалью за его нынешнюю жизнь. Он явно не хотел такой участи, которая есть у него сейчас. Преследование всех и каждого после падения Волдеморта сподвигает любым способом спасать родных. Что чувствует Панси, Блейз и Тео? Какой у них был выбор? Что есть сейчас? Неспроста Тео выбрал Гермиону для своего плана. Она заставляет себя не оправдывать слизеринцев, постоянно напоминая себе, что у них был выбор и другие варианты повлиять на судьбу своих близких. Тем более их родители виноваты во многих преступлениях Волдеморта. Для представления настоящей опасности перед Министерством Принцепсам понадобилось время, чтобы их деяния заметили. К ним присоединились последователи из-за того, что Тео напомнил про обновлённую идеологию посредством публикации «Квинквиналии чистой крови». Из нескольких слизеринцев сформировалась целая группа агрессивных магов. Гермиона не знает, сколько их и что они будут делать, когда Нотты, Паркинсоны и Забини покинут Англию. Где гарантии, что другие Принцепсы, вроде младшего Селвина, навсегда прекратят свою деятельность. Тео столько всего натворил! Но ей жаль. К сожалению, она ничего не может с собой поделать. Ей действительно жаль Теодора. Да и тема ошибок прошлого вполне раскрыта, ведь они оба согласились с мнением, что в Хогвартсе после встречи на празднике между ними могли возникнуть близкие отношения. Сдавшись под минутной слабостью, Гермиона несмело поднимает руку и аккуратно дотрагивается до его волос, слегка заводит пальцы. Он чувствует едва заметную дрожь в её руке, подаётся навстречу ласке, склонив голову. Гермиона надеется, что он не слышит, как ускоряется её сердцебиение от простого незатейливого контакта. Напрягает ладонь, поглаживая волосы, и замирает только через минуту, когда он начинает говорить: — «Личное» подразумевает навязчивую прихоть. Сокровенное желание увидеть и поговорить с тобой, — он дотрагивается до руки Гермионы, накрыв её своей, прижимает крепче к своим волосам. — Я не хотел тебя принуждать, но узнал, что ты оплакиваешь мою смерть и вспоминаешь меня намного чаще, чем любого другого человека, — вернув ладонь на подлокотник, он сглатывает, а Гермиона видит, что на его лице вновь появляется улыбка. — Искушение сравнимо с безумием, Грейнджер, теперь я не смогу просто так отпустить тебя. — Гермиона больше не ощущает злости и негодования, но, услышав его слова, она осторожно убирает руку с волос и слышит отрывистый смешок, отличающийся от прежних радостной ноткой. — Придерживаясь прежней откровенности… — наконец, подняв голову, он встречается с ней пронизывающим, пытливым взглядом, — секс является твоей обязательной платой за свободу. Вот зачем? Зачем он именно таким образом возводит факт в непреклонное требование?! Гермиона испытывает неподдельную досаду от подбора слов, даже раздражённо закатывает глаза и безвольно откидывается на спинку стула с недовольным вздохом. Идиот! Как есть — идиот! Но… На самом деле совсем наоборот, ведь, всмотревшись в его лицо и поняв его заинтересованный, испытующий взгляд, Гермиона понимает, что он специально усиливает давление на откровенности, напоминая, что окружающая реальность не вместит в себя надежду на счастливое будущее. Она — пленница, он — похититель. Без преувеличения их близость закончится здесь и сейчас, а затем Принцепсы сбегут, Гермиона и Кингсли выполнят условия, Тео навсегда исчезнет из её жизни. Он открыто говорит о том, что у неё нет выбора и не должно быть мыслей о благоприятном исходе их сделки в плане чувств и привязанности. Скорее всего, с самого начала он хотел сделать себе последний подарок перед побегом в другую страну. Просто увидеть и поговорить? Хорошо! Но теперь из-за её реакций он понимает, что может просить большего, и никто, кроме самой Гермионы, в этом не виноват. Более того, он знает, как важно для Гермионы расторгнуть узы фиктивного брака для свободы в будущем… где нет его, нет смысла работать в аврорате, нет Нерона, нет ничего… Она бы смогла выйти замуж за другого человека, полюбить его, забыть Теодора, верно?! Моральные принципы лопаются об острые грани. Тео всё равно потребует платы, а Гермиона решает снизить ущерб до минимума, заткнув совесть на крепкий замок. Но что означает: не верь, не доверяй?! Не доверяй в чём? Чему? Вряд ли он обманет министра и продолжит участвовать в деяниях Принцепсов. Гермиона уверена в этом… Тогда почему он так сказал? Гермиона не успевает обдумать мотивы Тео. Он отвлекает её, плавно опустившись на корточки напротив неё. Ей знакомо его теперешнее выражение: слегка насмешливое, самодовольное. Несмотря на то, что теперь она смотрит на него сверху вниз, его глаза светятся превосходством. Поставив локти на колени, он подставляет под подбородок ладони, сложенные домиком, и изгибает губы в беспечной улыбке. — Полагаю, я должен подвести итог нашим переговорам, — кратко бросив взгляд на дверь, Тео задумывается о том, каковы успехи Блейза и Панси в разговоре с министром, потом он возвращает взгляд Гермионе. — Свобода наших родственников и защита в Визенгамоте остальных чистокровных магов служат для тебя и для Бруствера приоритетом. Мы, со своей стороны, гарантируем прекращение нападений, возврат ценных для Министерства архивов и ваше безопасное возвращение домой. Гермиона хмуро взирает на Тео, скептически скривив рот в возмущении. Она по-прежнему не знает, как ей выступать в Визенгамоте со столь абсурдными заявлениями. Что о ней напишут газеты?! Как отреагирует Гарри? В любом случае она всегда будет контактировать с Кингсли. Он точно защитит её и себя от нападок общественности. Ладно, допустим! Волнует другое… Она только открывает рот, чтобы уточнить личные детали, как Тео поясняет сам: — Касательно нашего соглашения… — опустив одну ладонь на колено, Тео подставляет вторую, сложенную в кулак, под подбородок, — после рассмотрения дел Визенгамотом я пришлю тебе магический договор о расторжении брачных уз Ритодетрапасо. — Нет, — Гермиона качает головой, — мне недостаточно твоего обещания. Дай непреложный обет. Тео не меняется в лице, только в глазах Гермиона замечает странную искорку, немного алчную и какую-то сокровенно сокрытую, которую она не может разгадать. Он неотрывно держит с ней зрительный контакт, и поглаживает большим пальцем край подбородка. Смотрит так, будто ждёт от неё ещё каких-нибудь слов, но Гермиона упрямо выгибает брови на лоб, давая понять, что не потерпит возражений. Шестое чувство просит обратить внимание на подозрительную заминку и его непонятный взгляд, будто Тео знает нечто, неведомое ей, но он сбивает её с мысли лаконичным ответом: — Конечно. Гермиона не успокаивается, но в душе радуется его согласию. Затёкшие плечи скидывают часть напряжения. Тео смещает руку, наклонив голову и подложив раскрытую ладонь под щеку. Гермиона вновь думает о том, не попадает ли она в ловушку хитрости. Их откровенный разговор взывает к доверию, но Гермиона знает принципы скользких уловок слизеринского мышления. Если предположить, что он до сих пор играет с ней, то… Гермиона в смятении… Если предположить… Она думает об этом и слышит голос Теодора через гул в голове: — Исполнение последнего условия зависит от твоего решения. Боже! У неё краснеют уши. Тео совершенно некстати использует деловой тон голоса в слишком деликатном вопросе. Сидит, непринуждённый, улыбается снисходительно, опирается на руку, склонив голову, как-то развязно и слишком спокойно. Гермиона прижимает пальцы к переносице и закрывает глаза. Просто успокоиться! Просто сделать это… как и хотела: с наименьшим ущербом. «Не верь, не доверяй». Слова не выходят из головы. Она открывает глаза и ведёт взгляд по его телу. В течение вечера Нотт показывает ей много разных эмоций. Изобретательность, зависимая от хитрости, непосредственно влечёт за собой беспощадность, которую Тео успешно демонстрирует в разговоре, однако Гермиона видит трещины в ловушке для желанных страстей, тщательно опороченных и скрытых под маской великодушия. Всё — игра, а он — участник собственного маскарада. Гермиона не любит игры и заставляет его считаться с её правилами крайне витиеватой фразой: — Если я нравлюсь тебе, то заставь меня не пожалеть о нашей встрече! Край его брови тянется вверх. Щёлкнув языком, Тео опускает вторую руку вниз и, усмехнувшись, спрашивает: — Как? — Секс должен приносить удовольствие обоим партнёрам… Не то чтобы ей страшно или ещё чего, ведь он уже трогал её внизу, просто говорить, обсуждать и просить быть с ней аккуратным очень сильно смущает Гермиону. Наименьший ущерб, в её понимании, предполагает осторожность в сексуальном взаимодействии. О случившемся распутстве перед свадьбой и после в этой комнате она предпочитает не вспоминать. — Я доставлю тебе удовольствие, как и ты мне. Всё-таки она вздрагивает, когда он озвучивает броское обещание, встаёт и возвышается над ней. Уловив её реакцию, Тео прикусывает уголок губы, скрыв улыбку, и отводит взгляд. Гермиона уже готовится, что он подойдёт и… честно, она не знает, что делать. Единственный человек, с которым она занималась сексом, был Рон. Неумышленно она вжимается в спинку стула и начинает чаще дышать, но, к её удивлению и счастью, Тео медлит. Разминает шею и отходит к середине стола, встав к ней боком. Взяв сигарету со стола, прикуривает её от свечи. Гермиона молчит, нервно бегая глазами по совершенно спокойному Тео. Он вовсе надел маску безмятежности. Выдохнув дым и оставив сигарету торчать во рту, он застывает взглядом на пламени от горящей свечи и неторопливо расстёгивает пуговицы на манжетах рубашки. Чуть щурится от поднимающегося дымка. От сильного напряжения у Гермионы затекает всё тело. Опираясь на подлокотник одной рукой, она встаёт со стула. На секундочку оступается, но потом выгибает спину и двумя руками зажимает ткань платья на груди, стягивает до горла… неосознанно. Просто тело защищает хозяйку… Под ногами скрипят половицы, когда она переступает с ноги на ногу, но Тео на неё не смотрит, хотя точно понимает, как сильно она волнуется. Всё его внимание направлено на яркий фитиль, словно он пребывает далеко в своих мыслях. Не глядя, заворачивает рукава рубашки. Расстёгивает две верхние пуговицы на груди. Лязг пряжки вынуждает Гермиону содрогнуться. Она прослеживает, как он медленно вытягивает ремень из шлёвок и откладывает его на стол. У неё не хватает смелости просто стоять и смотреть, ожидая непонятно чего. Взор снова находит рукоять волшебного древка, но Тео ближе к нему, поэтому точно успеет её остановить раньше, чем она дотронется до палочки. Он подносит руку ко рту и перехватывает большим и указательным пальцами сигарету, затягивается и выдыхает, на секунду прикрыв глаза. Чтобы хоть как-то развеять гнетущую тишину в облаке серого дыма, Гермиона глухо спрашивает: — М-мне… мне раздеться? Она говорит едва слышно и сначала думает, что Тео не отреагирует, уж слишком отстранённое у него выражение лица, однако он отвечает сразу же, даже не посмотрев на неё: — Если хочешь. Гермиона продолжает цеплять в кулачки ткань платья на груди. Свесив голову и покраснев, смотрит в пол, но перед этим замечает, как Тео искоса бросает взгляд на её руки, покрасневшие от чрезмерного сжатия. Отчасти его ответ приносит облегчение. Лучше пусть всё закончится побыстрее, но она не хочет раздеваться и нервничать ещё больше. Слух улавливает новую затяжку и медленный выдох. — Грейнджер, — она настороженно поднимает на него глаза, но Тео не встречает зрительную связь, а снова поворачивается к столу и задумчиво смотрит на свечу, — по-твоему, я плохой человек? — спрашивает серьёзно, нацепив безэмоциональную маску. Гермиона считает вопрос глупым, но прежде, чем ответить, прислушивается к чувствам. Лжец, преступник, манипулятор… у него много недостатков и пороков. Плохой человек? Скорее всего. Но не для Гермионы. Ей не хочется так думать, поэтому она отвечает честно по велению своего сердца: — Нет. Услышав ответ, Тео кривовато улыбается. Затягивается в последний раз, тушит сигарету о край стола и, задержав в лёгких дым, с усмешкой говорит: — Тогда ты должна услышать два важных предостережения, — он выдыхает и вскидывает руку, развеяв перед собой дым. Зацепившись за опасное слово, слух отрицает возможную угрозу, но заостряет на нём особое внимание. Гермиона морщит лоб, с опаской отслеживая каждый жест Теодора. Он опирается ладонью на стол, а другой дотягивается до противоположного края, где рядком стоят початые бутылки. Бардак на столе, конечно, почётный, жуткий кошмар, а Теодору вроде всё равно. Придвинув высокий прозрачный стакан, он до середины наполняет его тёмной жидкостью. Гермиона не узнаёт этикетку и не видит название, но чувствует терпкий запах крепкого алкоголя, неприятного для носа и чреватого для головы тяжёлыми последствиями. Прочистив горло, она спрашивает ровно и спокойно, скрыв тревогу: — Какие предостережения? Приподняв один уголок губ, Тео кивком подзывает её к себе и выпивает залпом до дна. Ни бокалов, ни кубков. Гермионе вся ситуация кажется нелепой. Как раньше зажимая ткань платья у груди, она подходит ближе, а Тео медленно делает выдох через сложенные в губы трубочку и дёргает головой, видимо, от крепости алкоголя. Он по-прежнему стоит к Гермионе боком и снова заполняет стакан до середины, только на этот раз поднимает графин с водой и доливает её в стакан до края, разбавив напиток. О нет! Нет! Нет! Нет! Гермиона ничего не говорит, но начинает спешно мотать головой, отказываясь разделить с ним распитие крепкого алкоголя. Тем временем Тео делает глоток и решает, что вкус вполне приемлемый. Повернувшись, он встаёт напротив Гермионы и протягивает стакан. Она предупредительно прищуривается, приговаривая, что пить не будет, но он показывает ей ободряющий взгляд, не приемлющий отказа, и подносит стакан к её губам, озвучив первое предостережение: — Я плохой человек, Гермиона, не обманывай себя на этот счёт. Долгую минуту она испепеляет его недовольными глазами, думая про себя, насколько ужаснее окажется второе предостережение. Плохой человек заставляет пить! Ладно, прискорбно, но Гермиона допускает, что может принять стакан из его рук. Сделав шаг назад, она разжимает кулачок, от чего ткань на плече немного сползает вниз, и, не дотрагиваясь до пальцев Тео, берёт стакан. Он снова прячет руки в карманах и выгибает брови, ожидая… Когда Гермиона подносит стакан к губам, наблюдая исключительно за переливом напитка, она вздыхает и спрашивает: — Какое второе предостережение? Тео опускает взгляд и скрывает улыбку, прикусив губу, а Гермиона делает медленные глотки, но несуразный ноттовский коктейль обжигает горло, вынудив зажмуриться и быстро глотать. Тео, будто специально даёт ответ, когда она практически допивает до дна: — Я люблю тебя. Не в то горло! Гермиона настолько изумляется услышанному признанию, что давится и с удушливым кашлем роняет стакан. Склоняется корпусом, закрыв рот рукой. В горле першит, на языке — горечь, в сердце — не пойми что! Звук разбившегося стекла равноценен её мыслям, измельчённым на тысячу острых осколков. Она кашляет, вытирая слёзы. Исподлобья недоверчиво и сердито смотрит на Тео, но расплывчатый силуэт безмятежного, улыбающегося слизеринца подсказывает, что ни о какой шутке речь не идёт. Верить не хочется, печаль сносит учтивость. Гермиона с ужасом голосит: — Зачем ты признался в любви? Не так уж неожиданно, конечно, судя по поведению Тео ранее, но в нынешних обстоятельствах Гермиона считает его поступок до абсурда возмутительным и опрометчивым. А дальше что? Он любит и говорит ей об этом, потом, будучи преступником Англии, навсегда уедет, бросит… а она? Лишнее воспоминание! Приятное и одновременно мрачное. По мнению Гермионы, он поступает с ней несправедливо и жестоко, кидаясь признанием ради собственного удовлетворения, при этом не думая о её чувствах. Теперь утверждение о плохом человеке наделяется смыслом! Мерзавец! Гермиона потрясённо и укоризненно смотрит в его глаза, но Тео не меняется в лице и даже не удивляется её реакции, где есть упрёк, но нет смущения. Он непринуждённо пожимает плечами и насмешливо поправляет её слова: — Это не признание, Гермиона, а предостережение, — как только она открывает рот, чтобы возразить, он быстренько качает головой и договаривает, — впрочем, у нас остаётся мало времени, поэтому не думай о том, что я сказал ранее, — достав руки из карманов, он протягивает ей ладонь и зовёт к себе, — слушай меня сейчас… В его интонации нет запугивания и нетерпения, лишь строгая тактичность. Четверть минуты Гермиона смотрит на протянутую руку. «Не верь, не доверяй». «Я плохой человек, Гермиона, не обманывай себя на этот счёт». «Таких, как ты, нужно использовать в своих целях». «Почему ты боишься меня?» «Я контролирую тебя, а ты меня нет в силу сложившихся обстоятельств…» «Я умён и расчётлив душой и телом». «Твой стиль отчаяния горьковат на вкус, а мой колоссально сладок». «Пусть у тебя не останется иллюзий». Иллюзий не остаётся. Она боится непосредственного физического контакта, но духовно настраивает своё сердце и мысли окаменеть на ближайший час, чтобы ни одна эмоция, которую она получит из-за действий Теодора, не коснулась сокровенной души. Она забудет! Обязательно забудет обо всём, что так или иначе между ними произойдёт! Внушая, обещая и взяв под контроль разноречивые чувства, она принимает решение дать то, что ему нужно, без какой бы то ни было инициативы с её стороны. Ранних поцелуев под эффектом минутной страсти ей хватает, чтобы винить себя в измене до конца жизни. — Я не буду притворяться, что мне нравится заниматься с тобой сексом, — она поднимает взгляд на его воодушевлённое лицо и по-своему тоже делится с ним двумя предостережениями. — Не жди от меня действий и ответа, — покраснев, но непреклонно смотря в его глаза, Гермиона медленно подходит и касается его руки кончиками пальцев. Видимо, ей и не нужно предостерегать его вслух. Сдержанно ухмыльнувшись, Тео кратко кивает, не говоря ни слова, и прихотливо стискивает её ладонь, резко потянув на себя. На полу трещит битое стекло. Порывисто вздохнув, Гермиона успевает устоять на ногах, не врезавшись в его тело, но между ними остаётся минимальное расстояние. Он крепко держит её руку и поглаживает большим пальцем по внешней стороне ладони. Давит слегка. Гермиона опускает взгляд на его подбородок, думая, что он поцелует её, а также пропускает мысль, что в комнате нет ни кровати, ни дивана… Хмурится и медленно моргает, не желая смотреть в его глаза. Пахнет сигаретами, алкоголем, ничего приятного. Ничего! Удивительно, что она не чувствует головокружения от недавно выпитого напитка. Алкоголь лишь добавляет равнодушия в её отношение к ситуации. Скорее всего, Теодор именно для этого предложил выпить, хотя как знать?! Гермиона хватается за попытку быть абсолютно безразличной и оправдывает измену отсутствующим правом выбора. И даже не показывает замешательство, когда, вместо поцелуя, Тео сокращает дистанцию, приобнимает одной рукой за затылок, а другой продолжает удерживать ладонь. Нежно прикасается носом к её виску и глубоко вдыхает. Потом невесомо скользит губами по щеке, зарывшись пальцами в волосы. Из косы выбиваются прядки, которые он мягко приглаживает. — Мне нравится, что ты думаешь обо мне… — он шепчет, прильнув щекой к её виску, — хочешь узнать, понять и оправдать… — Я не оправдываю, — спорить вроде и нужно, но Гермиона возражает крайне отчуждённо, тихо и безэмоционально. — Не оправдывай, но продолжай думать. Гермиона чувствует, как его губы растягиваются в широкой улыбке. Он выпускает её руку, нагретую от его горячей хватки. Прикрыв глаза, Гермиона старается абстрагироваться от происходящего другими мыслями, наподобие скорой встречи с Кингсли, но… Она открывает глаза, услышав шорох. Продолжая обнимать Гермиону, Тео аккуратно отодвигает с края стола наваленные предметы: свитки, пергаменты, котелки и бутылки. С противоположной стороны со стола падают книги. Гермиона отстраняется и на миг ловит зрительную связь, но Тео проводит рукой по её спине до поясницы и подталкивает к столу, застыв взглядом где-то в области её переносицы. Теперь на его лице отсутствует улыбка. Глаза увлечённо блестят, дыхание судорожно учащается. Рот слегка приоткрыт. Возбуждённое состояние скрыто с помощью умения быть сдержанным в любой обстановке. Несмотря на данное себе обещание быть безразличной, у Гермионы пощипывают глаза от набега нежеланных слёз. Тео встаёт позади и надавливает на спину между лопаток, вынуждая её склониться над столом. Когда Гермиона напрягает плечи, неумышленно сопротивляясь, он давит сильнее. Не грубо, но весьма требовательно. Молчание превращается в изощрённую пытку. Ей не нравятся поза и давление… Он совершенно точно должен ощутить пробежавшую дрожь на её теле. Гермиона смаргивает влагу с глаз и расслабляет спину, позволив уложить себя на стол. Прижав её животом к столу, он ведёт ладонь вверх, слегка надавив на загривок. Согнув руки в локтях, Гермиона кладёт их под себя и прижимается щекой к деревянной поверхности. У него горячие руки, обжигающие через ткань платья. Выпрямившись позади неё, он поглаживает её спину, обхватывает туловище и скользит к бёдрам. Прочистив горло и уставившись пустым взглядом в стену, Гермиона прохладно замечает: — Ты обещал, что… — он не разрешает договорить, а мягко шипит успокаивающее, отрывистое «тчи-и». — Я ничего не обещал, но помню твои слова про удовольствие, — прижавшись к ней сзади, он наклоняется, накрыв своим телом, и приглаживает волоски с её лба, невесомо целует в лоб, — не волнуйся, Гермиона, забудь обо всём, что произошло, и проведи со мной время, просто чувствуя, как я к тебе прикасаюсь. Она продолжает смотреть перед собой, озабоченная неудобной позой и постыдным положением, но стирает с лица все эмоции, оставив холодную маску. Проскользнув ладонями под платье, Тео цепляет резинку нижнего белья и медленно стягивает его вниз. Ткань щекочет кожу, упав и остановившись на голенях. Гермиона делает попытку сдвинуть ноги, но Тео надавливает на внутреннюю часть бедра, расставив их шире. Бельё стягивает кожу. Разок слышится треск резинки от натягивания. Вопрос Теодора звучит для неё будто бы издалека, и Гермиона тратит много сил, чтобы не выдать удивления от его наглости: — Ты кончала с Уизли? — он кладёт ладони на её бёдра, одной рукой проводит по ягодице, а другой скользит до колена. — Да, — в голосе недовольство, глаза едва не закатываются от раздражения. Усмехнувшись её реакции, Тео щёлкает языком и медленно ведёт руку с колена к промежности. Когда он накрывает ладонью влагалище, Гермиона непродолжительно жмурится, вспомнив недавнюю ласку после аппарации. Она не чувствует сексуального возбуждения, похожего на прежнее, но его пальцы сразу же увлажняются от вагинальной смазки, оставшейся с того раза. — Всегда? Он гладит не спеша, средний палец попадает в щель, но не касается клитора. Другой рукой он придерживает за внешнюю сторону бедра. Гермиона сжимает пальцы в кулачки, но не напрягает тело. Ничего не может поделать с возмущением и язвительно выдаёт: — Чаще всего, — вспоминать Рона нельзя, поэтому она задаёт встречный вопрос, — ты всегда кончал, занимаясь сексом с другими девушками? — становится неприятно, представив рядом с Тео другую, но в вопросе не звучит ревность, скорее пестрит гнев. — Да, потому что они были похожи на тебя. Гермиона скептически сводит губы в тонкую линию, а потом вспыльчиво, с сарказмом говорит, как выплёвывает: — Ты опаивал их оборотным зельем? Почему он посмеивается, она не знает: либо из-за глупости предположения, либо из-за её глумливой интонации. Тео бодро отвечает: — Нет, дорогая. Я, конечно, плохой человек, но не настолько, чтобы быть идиотом. Действительно. Слава богу. Гермиона глубоко вздыхает. Прикосновения невозможно игнорировать. Коленки дрожат… Тео несколько раз гладит по промежности, потом указательным и средним пальцами обводит вагинальное отверстие, а большим проводит по анальному входу. Поглаживает подушечкой пальца, не усиливая давление. Затем неожиданно он опускается на корточки позади неё и, придерживая руками за бёдра, проводит языком по отверстию вагины. Маска! Маска! Сталь! Равнодушие! Она шепчет про себя, но… — Тео! — гортанный возглас имеет признаки протеста и потрясения по причине его внезапных действий. Она отталкивается руками от стола с намерением остановить его, но Теодор резко надавливает ладонью на середину спины, уложив обратно. Другой рукой он сжимает ягодицу, сильнее сдавливает, раскрывая анальный вход и натягивая кожу. — Не сопротивляйся, всё хорошо, мне нравится… — отстранившись, Тео говорит успокаивающим тоном, но хриплое дыхание и цепкая хватка доказывают высокий уровень его возбуждения и желания. — Со мной не смущайся и не робей, — запрокинув голову и двумя руками раскрыв ягодицы, он высовывает язык на полную длину и лижет по вульве, задевая кончиком клитор. — Если тебе нужен повод, чтобы заменить застенчивость гневом, то… слушай… Гермиона прикусывает губы, испугавшись сорвавшегося стона. Она вновь поджимает под себя руки, зажатые в кулачки, и напрягает шею, смотря вперёд. Только хочет спросить, что Тео имеет в виду, как он начинает говорить… говорить быстро, с интервалами, во время которых делает всасывающие и вылизывающие движения языком. — Ты оплачиваешь свободу, — она задирает голову, сморщив лицо от ощущений внизу, — трахаешься со мной по соглашению без чувств и обязательств быть робкой, — Тео придвигается ближе, надавив коленями на её голени и заставив шире расставить ноги. — Но ты умеешь использовать людей в своих целях, так же как и я, — он давит пальцами на промежность, раскрыв отверстие, и сложенными в трубочку губами засасывает малые половые губы. — Покажи мне наглость и дерзость, Грейнджер… — сместившись глубже между её ног, он сосёт клитор. Сила обладает словами, да? Их разговор из прошлого прилипает к сетчатке глаза. Он несколько раз называл Гермиону ходячим кошмаром, хотя сейчас подобный ярлык она с удовольствием поставит на Теодора. «Вместо слепого подчинения я хочу очевидной любви…» В общем-то, Тео добивается от неё раскрепощения с уточнением, что о духовной привязанности речь может не идти, и вместо слепого подчинения в данный момент она способна следовать на зов плоти и вожделения. Между ног становится более мокро, на бёдра падают капли смазки и слюны. Он лижет в стремительном темпе, руками гладит по ягодицам и заднему входу. В какой-то момент сильнее надавливает пальцем, растянув анальную щель и слегка войдя внутрь. Палец попадает в тиски мышц, вынудив Гермиону напрячь ноги и спину, но Тео сразу вынимает и гладит сверху, продолжая вылизывать киску. Ранее он советовал слушать, она слушает… послушно расслабляется, отдавшись набежавшей истоме. Не думает ни о чём, только чувствует физически, мельком поймав мысль, что ей интересно, получится ли быть наглой при интимной близости. Она всегда отслеживала выражение эмоций у Рона на интимный процесс. Проявлять дерзость до жути неловко. Гермиона закрывает глаза и шумно дышит, поскуливая в такт дыханию. Забудь! Не думай! Получай удовольствие и слушай! Или вовсе не слушай, а просто наслаждайся! По позвонкам бежит дрожь… тело краснеет и увлажняется бисерным потом… влагалище трепетно отзывается на смелую ласку и пылает… его пальцы активно стимулируют эрогенные зоны… Чистая, оголённая физиология, алчная жажда получить запретное наслаждение… строгий запрет коварно приманивает поддаться сладкому искушению… Не думай, детка! Расслабься! Он ублажает тебя… Это её разгульные мысли, или она слышит его шёпот сквозь сырое, текущее доказательство порока между ног? — Не думай… Да… — Принимай, как должное, излиться мне… Да… — Запах и вкус удовольствия… Да… Его непристойная речь… её желания, озвученные его голосом… — Нет иллюзий, дорогая, есть только… Да? — Секс, секс, секс… Временных рамок на осознание происходящего не существует. Дикое возбуждение, достигнутое путём чужих прикосновений, подавляет рациональное мышление, невольно заставляя сравнивать прошлый опыт физических контактов с нынешним. Гермиона никогда не считала задержки психосексуального развития чем-то неправильным и странным, а сейчас лишний раз подтверждает своё предположение о том, что интенсивность реакций на интимную близость связана прежде всего с человеком, способным прочувствовать её эмоции не только через слова, но и условные рефлексы. Она не ощущала ничего похожего раньше, и место любопытства занимает почётный испуг… Испугавшись, Гермиона переживает вопиющий когнитивный диссонанс, потому что, даже попытавшись снизить уровень несоответствия между моральными принципами и своим нынешним поведением, она прельщается словами Теодора и зачарованно откликается на его любовную страсть, впервые поняв значение слова «ненасытность». — Я… я… могу… Причмокнув, он двигает головой и проводит языком от клитора до преддверия влагалища. Отстраняется, всосав струйку смазки, и подгоняет Гермиону продолжить: — Что? Что ты можешь, дорогая? — затем он лижет выше, проскользив по промежности, и трогает пальцами клитор — Я м-могу быть наглее… — прогнувшись, она громко стонет, — хочу… — Как хочешь? Быстрее? — он ускоряет движение пальцев и вновь облизывает вагинальный проход. — Медленнее? Скажи мне. — Как раньше! — Гермиона шире раздвигает ноги, больнее натягивая бельё. — Выше… — Тео возвращается к прежнему ритму ласки. Он придерживает за ноги и глубже проталкивает язык в щель. Скользит выше, надавливая языком на половые губы, и резко, грубовато всасывает клитор, услышав её удовлетворённый стон. Тео сдавливает руками бёдра, пальцы соскальзывают с влажной кожи, и он стискивает крепче. Зажимает устами клитор, прерывисто посасывая. — Нравится? — вопрошает он. — Да! — ответ звучит как в удушье. — Кончишь мне в рот? — Не сейчас… — Как скоро? Слова слетают с губ прежде, чем мозг успевает обдумать, и вместе с тем повышают влажность внизу от прозвучавшего бесстыдства: — Сколько п-потребуется! Двигай языком и не отвлекай меня! — за словами доносятся стоны, когда он грубее стимулирует клиторальную зону. — Ты прав, надо было использовать тебя намного раньше, ещё в Хогвартсе, под зов Маклаггена. Бедный Маклагген, герой других будущих историй, здесь абсолютно не в тему, но Гермиона попросту повторяет прошлые слова Теодора. Она вообще плохо понимает происходящее, чувствуя скорейший прилив оргазма, но вроде бы на миг Тео отстраняется, широко улыбнувшись. Шумно сглатывает и хрипло дышит. — Пригласить под юбку? — усмехнувшись, он продолжает вылизывать её. — Да! — сильно задрожав, она возвращает руки к груди и вонзается ногтями в поверхность стола. — Т-так хорошо… — низменные чувства ужесточаются под колоссальным мышечным напряжением из-за непрерывного скольжения языка. Гермиона не задумывается, почему Тео спрашивал, как скоро она кончит, но на краю сознания вспыхивает смутная догадка, что из-за чрезмерного возбуждения он тоже хочет побыстрее кончить. «Я доставлю тебе удовольствие, как и ты мне». Имеет ли наглость чёткие границы? Гермиона впредь предпочитает использовать слово «раскрепощённость» для описания своего поведения. Собственно, она проверяет границы, с придыханием спросив: — Ты хочешь меня? — отдаёт речевой глупостью, ведь всё и так ясно, но Тео правильно понимает смысл вопроса. — Я вставлю, когда ты кончишь. Наглее, наглее… ради интереса… и, честно говоря, ради повышения полового возбуждения до края конечного эротического экстаза. — Н-нет, — отрицание граничит с провокационным упрямством. — Потрогай себя сам, лаская меня. Как вариант. Хотя бы измена будет не полная, а частичная. Оказывается, наглость имеет границы, и доказательством служит несильный шлепок по ягодице. Неожиданный настолько, что Гермиона не сдерживает приглушённый крик и дёргается, встав на мыски. Тео продолжает в одном темпе обсасывать клитор, а пальцами поглаживать углубление между малыми половыми губами. Всё неважно. Сладостное ощущение сравнимо с нарастающей вибрацией, которая раскаляет плоть и принуждает лихорадочно дрожать. Гермиона закрывает рот двумя руками, плотно смежив веки. Глухо, чувственно постанывает и случайно подгибает колени, насадившись киской на его лицо… Тео крепче сдавливает её ноги, придерживая практически на весу, но, поняв по протяжным стонам и сдавленному дыханию, что она скоро кончит, он просто отпускает. Нос прижимается к щели, глаза — к промежности. Он всасывает клитор и кожу вокруг, посадив на своё лицо. Как он дышит и не задохнётся ли совсем, Гермиону не волнует, а может, и волнует, но отвлечься нельзя с наступлением неизбежной кульминации. Тонические сокращения мышц блаженно захватывают влажное тело. Объём стремительного притока крови к гениталиям пробуждает сосуды расширяться. Половые губы полнеют, клитор набухает… влагалище — эпицентр вспышки острого наслаждения. Упоение плоти — состояние не простого восторга, а безумного ликования. Потряхивает долго. На щеках остаются тонкие отметины от ногтей. Гермиона жмурится и глотает кислород, словно прежде никогда не дышала. Телесный жар по-прежнему душит… Она слабеет, упав на стол без воли и сил. Ничего не остаётся, кроме веры в символическое очищение от насущных забот. Сознание отключается, не напоминая о разрушениях нравственных принципов. Ей даже вовсе не интересно, утонул ли там Теодор. Он живучий, хитрый и далее по списку. Переживёт, покурит, поболтает о том о сём… Внизу тепло и комфортно… Но спустя пару секунд по промежности веет неприятным холодком от потери контакта с возбудителем эрогенных зон. Отстранившись, Тео поглаживает по бёдрам, а Гермиона медленно открывает глаза, направив мутный взгляд в стену. Покой длится не так долго, как ей хочется. Тео поднимается и что-то говорит, но она пропускает мимо ушей и заторможенно мычит под нос, чтобы он её не трогал… — Да, да, — невпопад отвечает он и давит на её спину, когда Гермиона начинает выпрямляться, — хорошая, послушная девочка. В очередной раз упав щекой на стол, Гермиона делает глубокий вдох, выравнивая дыхание. — А ты плохой, но тоже послушный мальчик, — он хмыкает и расстёгивает ширинку, а Гермиона замолкает на долгую минуту, подозрительно задумавшись о принятом напитке, — что ты подмешал в алкоголь? — она не находит другой причины для своего распущенного поведения и подбора слов. — Ничего. Гермиона смотрит на Тео через плечо… лучше бы не смотрела, потому что ловит момент, когда он стирает с блестящего лица густую слизь и этой же ладонью проводит по всей длине твёрдого члена, размазав по стволу смазку. Крайне по-житейски наглаживает головку… Она смотрит на член, невольно округлив глаза, и хрипло спрашивает: — Мы пили виски? — Крепче. — Бренди? — Крепче. — Как твой член? Тео выразительно выгибает брови, а Гермиона, как спрашивает, так и отворачивается, шокированная совершенно дурацкой шуткой. Член просто торчит перед глазами… торчал, а сейчас Гермиона замирает, уставившись в стену, и проклинает себя за выпитую бурду. Наверное, это ром, но… Дальше она перестаёт думать и удушливо хнычет, сжав кулачки. Слегка раздвинув половые губы пальцами, Тео толкается членом в вагинальный проход. Смазки достаточно, чтобы не направлять себя рукой, но увлажнённая толстая головка соскальзывает. Он несколько раз проводит членом по губам, задевает клитор. Гермиона слышит отзвук падающих на пол густых капель, несколько впитываются в нижнее бельё. Издав приглушённый стон, Тео подаётся назад, подставляя головку к отверстию, давит, вгоняет… — Х-хорошо, Грейнджер, м-мокро и плавно, как я и представлял, — весьма непредвиденно она слышит хрипотцу и удушливый полушёпот, слишком нетерпеливый, в отличие от его привычной интонации. — Ты нуждаешься во мне, без усилий всасывая в себя. Не больно, но тесно и плотно внутри. Вокруг отверстия немного пощипывает от потрескавшейся кожи. В лобок отдаётся ноющим ощущением дискомфорта от успешного вторжения. Гермиона прикусывает губы, пытаясь не сбить дыхание. Член заполняет её, туго протискиваясь, беспощадно расширяя углубление, но Тео оказывается прав в описании её отзывчивости, ведь вскоре обилие смазки увлажняет размеренное скольжение. Он изымает до ободка головки и плавно толкается снова. — Не нуждаюсь! — Я не только откровенно с тобой говорю, — внезапно он резко толкается на всю длину, — но и откровенно трахаюсь, — Тео отстраняет бёдра и повторяет, ужесточив движения, — поступай так же и признай, наконец, что тебе просто нравится возражать мне! — он уменьшает интервалы между фрикциями до минимума, расплёскивая капли смазки по бёдрам при каждом толчке. Некстати зардевшись, Гермиона чувствует прогрессирующий жар внизу и стонет, вскинув голову. Распустившиеся волосы опадают на плечи, задрожавшие от агрессивного импульса. Тео цепляется двумя руками за её туловище и придерживает, сорвавшись до непрерывного трения. Слушать его, чувствовать его, быть одним целым… Слишком много Теодора в её мыслях и душе. Переизбыток! Неодолимое, мощное притяжение к нему подзывает щепетильную честность. Уткнувшись лицом в раскрытые ладони, Гермиона смиренно возглашает: — Мне нравится возражать и с-спорить с тобой! — она подаётся навстречу, насаживается на член, но неудобное положение тела мешает двигаться и поймать темп Теодора. — Тебя возбуждает вражда? — Вовсе нет! — Сопротивление? — Нет! — Тогда что? Он дышит громко и часто через стеснённые дыхательные пути. Кислород не в силах унять утомлённые лёгкие. Обхватив её за колено, Тео приподнимает одну ногу для более удобных проникновений. Бельё слетает с левой лодыжки, задержавшись на правой. Он задирает дальше, пока Гермиона не опирается коленом на край стола. Ей ничего не остаётся, кроме как объявить очевидную правду: — Твоё умение понять и почувствовать мои эмоции! — говорить до дрожи сложно, она полностью сбивает дыхание. — Я возражаю тебе, потому что мне интересно наблюдать, как ты изучаешь меня! — не сговариваясь, они сходятся в единой потребности постоянно думать о мотивах друг друга. «Мне нравится, что ты думаешь обо мне… хочешь узнать, понять и оправдать…» И ей тоже! Гермиона делает вывод, что ноттовский интеллект занимает первую строчку в её списке ответов на вопрос, почему она так быстро в него влюбилась! Он соглашается одобряющим мычанием и неистово вторгается на предельную глубину. Влагалище расширяется, кожа вокруг мокрой дырки алеет. При возвратных движениях члена малые половые губы натягиваются по стволу. Поперечные стенки вагины будто присасываются к члену, не желая выпускать его из тесноты. Через несколько минут из-за большого количества тягучих выделений Тео полностью вынимает член и торопливо проводит пальцами по вагине, сняв избыток смазки. Снова толкнувшись внутрь, он издаёт долгий надрывный стон, а Гермиона приглушённо ноет, зажав руками рот. — Ты идеальна для меня… — он выдыхает полушёпотом с хрипотцой. Они больше не могут говорить, отдавшись под власть первобытного инстинкта. Со стола падают колбы, приборы и книги, разбиваются бутылки. Гермиона теряется во времени и пространстве, попав в плотные тиски оргазма и сильного головокружения. Тело немеет, омытое любовным жаром и дрожью. Набухший до вздутых вен, член с грубым последним толчком изливается в дальнюю полость влагалища. Гермиона самозабвенно задыхается в нестерпимом наслаждении. Тео тоже дрожит, до боли зажав пальцами её туловище. Излившись, слегка отводит бёдра и мягко толкается несколько раз. Оставшись внутри, он опирается на стол по двум сторонам от плеч Гермионы и ложится сверху, стараясь сильно не давить на спину. Его дыхание щекочет волоски на шее. Расслабившись, Гермиона ложится щекой на стол и невольно приближается губами к его губам. Он держит глаза закрытыми и тяжело дышит, но напрягает шею и целует её в губы. Воздуха не хватает, поэтому поцелуй получается мимолётным и небрежным, но до трепета сладостным. На одну бесценную минуту Гермиона хочет оказаться с ним подальше от проблем неприглядной действительности. Представить его рядом… свободно, открыто… на глазах у всех… с момента их разговора в Хогвартсе… вместе до конца… Но нет, к сожалению, нет. Становится грустно до слёз. Гермиона смотрит на Теодора, который медленно открывает глаза, и в них она видит целостное отражение своих мыслей и эмоций. Расслабленный член покидает стенки, прижавшись головкой к наружному входу, но они не обращают внимание. Не двигаются и долго держат зрительную связь… Страсть последних часов тонет для Гермионы в горькой реальности, от чего на её глазах наворачиваются слёзы. Тео тоже кажется печальным. Они внимательно всматриваются друг в друга. Сглотнув, он прослеживает, как по её щеке течёт предательская слеза, и вдруг тихо шепчет, избавив лицо от печали и закрывшись безэмоциональной маской: — Прости, Гермиона. Она отвечает едва слышно: — Мне тоже жаль… Но неожиданно он слегка, самую малость приподнимает уголок губ. — Не жалей. Ты пока не знаешь, за что я прошу прощения. Гермиона озадаченно хмурит лоб и собирается спросить, но Тео вновь целует её в губы, проводит ладонью по её растрёпанным волосам и выпрямляется, поправляя свою одежду. Её затёкшее тело плохо слушается хозяйку и неуклюже отлипает от стола, едва не соскользнув на пол. На глаза попадается спасительная вода в уцелевшем графине. Она пьёт крупными глотками прямо из него, поскольку все остальные стаканы обрамляют стол на полу мелкими осколками. Во время секса она даже не обращала внимание на беспорядок, который они устраивают. Требуется достаточно времени, чтобы привести себя в порядок. Гермиона натягивает влажное бельё и кое-как поправляет платье, подозрительно зыркая на Теодора, который возвращается к прежнему беспристрастию, аккуратно застёгивает пуговицы на манжетах, надевает пиджак и приглаживает волосы. Гермиона опирается поясницей на край стола и устало вздыхает, опустив голову. Боль быстрее заполняет сердце… — Отведи меня к Кингсли, — в голосе нет прежнего задора и упрямства. Тео кивает, не говоря ни слова. Гермиона измотана и печальна, но она напрягает спину, пытаясь собраться с духом перед встречей с министром для дальнейшего взаимодействия с Принцепсами. Ещё больше ей хочется побыстрее поговорить с Роном, бросившись перед ним на колени, чтобы вымолить прощение и в то же время убедить его в невозможности совместного будущего. Скорее всего, сам Рон будет настаивать на этом, не сумев простить её за измену. Как ей общаться с Гарри и семьёй Уизли, она вовсе не знает, но шестое чувство подсказывает, что Гарри обязательно сможет её понять и остаться другом, несмотря ни на что. Гермиона отталкивается от стола, выгнув спину, и проводит пальцами под глазами. Едва не пропускает, как в её сторону летит мантия предводителя Принцепсов. — Надень, — Тео держит в руке волшебную палочку и снимает заклинание с двери. — Пойдём… *** Дальнейшие события Гермиона помнит очень хорошо, особенно краткий разговор с Кингсли, когда, окружившие их, Принцепсы позволили им в тишине обсудить пункты навязанной сделки. Министр, к счастью, не дал понять, что заметил её состояние, он только искоса взглянул на Теодора гневным взглядом. Ещё одно яркое пятно в памяти: непреложные обеты. Отойдя подальше от министра, Теодор поклялся Гермионе, что расторгнет брачные узы, а Кингсли в это время поклялся Блейзу, что выполнит все их требования… На прощание Тео посмотрел на Гермиону лишь раз: перед тем, как Панси закинула порох в камин, отправив её и Кингсли в Косой переулок. Под сиянием зелёного пламени Гермиона искала сожаление и тоску от разлуки с ней, но он лишь улыбнулся и, к её удивлению, почти незаметно подмигнул, будто прощаясь только временно… Вернувшись домой, она долго плакала, а потом наступили тяжёлые месяцы работы, в течение которых Гермиона выступала в Визенгамоте… *** «Не верь, не доверяй». Скользкий мерзавец! «Ты пока не знаешь, за что я прошу прощения». Сейчас знаю! «Теперь я держу и впредь не отпущу». Ну нет, ни за что! Чертыхнувшись, Гермиона обновляет дезиллюминационные чары и неосознанно сдавливает чилийскую эмпанаду. Измельчённые оливки вываливаются из сдавленного пирожка на тарелку, а Гермиона угрюмо трёт салфеткой испачканные пальцы, представляя на их месте глумливую улыбку Теодора. Так и хочется тереть и тереть… Мерзавец, одним словом! Откинувшись на спинку стула, Гермиона тяжко вздыхает и осматривается. Она бегает по аппарационным площадкам Чили уже больше двух недель. Сейчас сидит на открытой веранде прибрежного ресторана, решив потратить час на обед, и ждёт, когда сработает поисковая ловушка, которую она утром наколдовала на территории района, где предположительно можно поймать Теодора. Собственно, она ловит его уже целый месяц. Сначала в Аргентине, теперь в Чили. Знает ли об этом он, не совсем понятно. Гермионе, в общем-то, всё равно. Она делает глоток воды и вспоминает минувшие месяцы. После того, как старший Нотт, Паркинсоны, Забини и Монтегю были выпущены из тюрьмы, они вместе с детьми отправились за границу. Судя по расследованию авроров, Тео был единственным, кто вскоре вернулся в Лондон для того, чтобы выполнить свою часть сделки для Министертва. Никто не знал, где он скрывается, но на страницах пророка постепенно начали появляться статьи, где «Квинквиналия чистой крови» подверглась строгой, обоснованной критике. Видимо, он сделал это намеренно, чтобы в будущем отпугнуть приспешников тёмных сил снова вступать в ряды Принцепсов. Почта Министерства работала на износ, получая украденные ранее архивы, а сами Принцепсы исчезли, словно их и не было. Гермиона трудилась днём и ночью, стараясь изучить дела других Пожирателей, опрашивала свидетелей, пользовалась омутом памяти, просматривая их воспоминания, и несколько раз посещала Азкабан для беседы с заключёнными. Кингсли, хвала богам, избавил её от давления общественности, выступив с пылкой речью о том, что настало время по справедливости, более точно разобраться с последствиями преступлений Волдеморта. Гермиона дважды разговаривала с Роном, но ничего хорошего из этого не вышло. Она смогла немного успокоить душевную боль и совесть только через три месяца после расставания, когда Гарри поделился с ней предположением, что Рон начал встречаться с другой девушкой. И вот, последнее дело рассмотрено. Во время непреложного обета Тео поклялся, что пришлёт ей договор о расторжении брачных уз в день рассмотрения последнего дела Роули. Вернувшись домой, она видит за окном светлую сову с прикреплённым письмом. Она замирает на минуту, но потом открывает и читает… Воспоминания горят. Гермиона качает головой и сжимает под столом рукоять волшебной палочки. По руке проходит ток, а кончик тускло начинает сверкать. Ещё немного, и она найдёт его… Взгляд прикипает к листу пергамента на столе. Гермиона берёт его в руку и мнёт, не в силах справиться со злостью. Перечитанный много раз, смятый и разглаженный, смятый и разглаженный, смятый и снова разглаженный… Гермиона наизусть знает содержание, сгорая от желания ткнуть Теодора лицом в пергамент, как кота за шкирку. «Дорогая миссис Нотт, я вынужден снова извиниться, но на этот раз конкретизировать и сообщить, что обряд Ритодетрапасо даёт право чистокровному волшебнику нарушить непреложный обет без последствий неминуемой смерти, фактически делая его бесполезным. Зная твою неуёмную любовь к книгам, предполагаю, что перед свадьбой с Уизли ты прочитала всю известную информацию про обряд, тем не менее не узнала главные особенности клятвы между супругами…» Зажав пальцами переносицу, Гермиона прячет пергамент в карман, а перед глазами всё ещё пестрят последние строчки из письма… «Моей бедой ты точно не станешь, а я твоей? Вместо слепого подчинения ты хочешь очевидной любви?» И заключительное… «Я буду ждать, дорогая!» Древко теплеет. Гермиона оставляет плату за обед на столе и покидает веранду. Сжимает волшебную палочку. Когда на ней вспыхивает розовый огонёк, а с правой стороны поселения звучит сымитированный крик банши, Гермиона взмахивает древком и аппарирует к замку Вульфа… *** За секунду до столкновения с его телом она выкрикивает заклинание, но промахивается. — Поймал, — с прерывистым дыханием он прижимает Гермиону к себе и запрокидывает голову, когда она надавливает кончиком палочки на его горло. Но и на её ключице ощущается давление магического орудия. — Ты обманул меня! — ветер с побережья развевает её волосы, а яркое солнце вынуждает щуриться, но она отчётливо видит, как выразительно блестят его глаза и как неумолимо он осматривает её после долгой разлуки. Давит на спину, прижав к своей груди, и вкрадчиво, с придыханием опаляет её губы: — Неужели? — засмеявшись, он дёргает головой, отодвинувшись от древка. — Разве ты не слышала мои предостережения? — он осторожно обвивает её запястье, опуская руку с её волшебной палочкой вниз. — Я плохой человек, — свою руку с магическим орудием он тоже смещает в сторону, — и я тебя люблю! Гермиона делает короткий вдох перед тем, как его губы накрывают её рот в ненасытном поцелуе. На землю падают две волшебные палочки… Гермиона обязательно подберёт свою позже, но сейчас она трепетно зарывается в его волосы и страстно отвечает на поцелуй. Больше ничего не имеет значения… Хочет ли она очевидной любви? Да…