never let me go

Еще один абзац, всего один абзац. Чанбин тыкает пальцем несчастную стрелочку на клавиатуре, вместо того, чтобы переложить руку на мышку и поставить курсор в конец строки одним кликом. Он так сильно, уныло и уродливо, просто отвратительно устал… А Минхо все еще нет дома. Тики и таки часов на электронном циферблате совершенно бесполезной крошки-программы, которую Чанбин написал, когда только разбирался в языке, можно сказать, от скуки, приближали стрелки к третьему часу ночи. Ссор не было слишком давно. Чанбин уже не боялся, а просто ждал, когда. Работа поглощала его с головой, как огромная змея, разевала пасть рано утром, переваривала весь день, и выпускала в совершенно непотребном виде на волю только с приближением полуночи, и то не всегда. Сегодня он закончил свой параграф документации к обновлениям быстрее чем обычно. Обычно, рядом с этой змеей, неподалеку, но на безопасном расстоянии сидел серый кот с пятном на грудке. Иногда он рисковал подойти ближе, совсем редко укладывал голову на колени и тихо мурчал всякие бессмыслицы. Этот же кот любил внимание Чанбина, которого жрали заживо весь день. Интересы жертвы ядовитой твари и домашнего пушистика часто перекликались, Минхо получал свою долю в поглаживании по голове и редких, но очень уж приятных словах шепотом на ушко в минутном перерыве из-за долгой загрузки очередного тестового окна. И все же не хватало. Чанбина мало. Чанбин весь из себя работник месяца, года, столетия, идеальный руководитель отдела и доверенный сотрудник. А Минхо — просто его парень, и это «просто» нередко выводит его самого из себя. — Я ухожу от тебя. Всё. Хватит с меня этих твоих фичей и багов, я заебался, Чанбин, заебался. — Я, конечно, все понимаю, сладкий мой, но ты думаешь, как я буду содержать эту квартиру и не пахать за троих? Ты же любишь комфорт, а я, считай, для того и пашу, чтобы нам было комфортно. Я же на удаленку перешел только для того, чтобы оставаться рядом с тобой как можно больше. — Если ты это можешь назвать «оставаться рядом», то у тебя, дорогой, проблемы с восприятием реальности. Я будто со шкафом в отношениях состою. — Что-то не припомню, чтобы ты когда-нибудь жаловался на мои мышцы, — усмехнулся Чанбин и тут же поднял перед собой руки, — Молчу, молчу. — Тебе еще хватает совести шутить, да как ты… — Минхо сжал губы и нацепил обратно на лицо свою любимую стервозную маску. — Давай просто закончим эту бесполезную ссору, я не хочу сегодня отпускать тебя на улицу, там дождь, а ты точно опять выбежишь босиком. Чанбин мягко, осторожно ухватился рукой за запястье старшего и слегка потянул его на себя, но тот даже не шелохнулся, продолжил сидеть, опустив голову, на их кровати и изредка потряхивал головой, то ли сдувая отросшую челку, то ли смаргивая выступающие слезы — с ним не угадаешь. — Малыш, ты не плачешь? — тихо спросил Чанбин, пододвигаясь ближе, убирая с пути скомканное одеяло, которое разделяло их все это время. — Какой я тебе малыш, дубина ты пустоголовая, я же старше, — так же тихо возмутился Минхо, и к концу фразы его голос совсем ослаб, сошел на нет. — Большой малыш, которому нужно много внимания от его любимого шкафа, — заулыбался Чанбин и присел рядом, вплотную прижавшись бедрами к чужим, рукой обвивая талию Минхо так естественно, что тот даже не заметил, как это случилось, только инстинктивно подался назад, принимая ласку. Тело Минхо, может, и было уже давно во власти рук Чанбина, а вот разум сдаваться без боя не собирался. Старший поднял глаза, сталкиваясь своим острым кошачьим взглядом с теплым медом взгляда напротив, и уже разомкнул губы, чтобы высказать очередное недовольство, но его прервали. Пальцы Чанбина внезапно оказались на его линии челюсти, а большой упал на губы и проник бы внутрь совсем случайно, незапланированно, если бы Минхо вовремя не остановил себя в желании открыть рот пошире. Чанбин на это только легко усмехнулся и погладил его по щеке большим пальцем. — Ты ведь совсем не хочешь ссориться, я чувствую тебя, — сказал уверенно Чанбин, оглаживая пальцами чувствительную кожу за ухом и придвинулся еще ближе, ровно так, чтобы его дыхание уже слегка задевало губы Минхо, приоткрытые неосознанно, в ожидании терпкого и желанного поцелуя. — Не хочу, — едва слышно выговорил Минхо, сглатывая слюну, из-под полуопущенных век он бегло оглядел губы парня, пытаясь сохранить хоть каплю былой концентрации и уверенности в себе. — А чего хочешь? — спросил Чанбин и провел рукой, что была на талии Минхо, вверх к его лопаткам. Минхо потребовалось некоторое время, чтобы сформулировать достаточно простой ответ. На самом деле, больше времени он потратил на то, чтобы перестать переступать через себя и просто расслабиться, поддаться ощущениям. Чанбин делал все, чтобы ему в этом помочь, причем идеально. — Тебя хочу, — коротко выдохнул Минхо, и Чанбин только и ждал именно этих слов. Губы столкнулись в поцелуе, температура между ними начала расти со скоростью ультразвука, а руки Минхо потеряли, кажется, связь с мозгом, блуждая отчаянно по телу его парня, натягивая и сминая одежду. Чанбин потянул его на себя, усаживая к себе на колени, и Минхо тихо простонал прямо в ухо младшего от того, как невыносимо хорошо и правильно он себя ощущал, находясь в его руках, плавясь под касаниями цепких пальцев и горячих губ, растворяясь в нем совсем, как порошок в кипятке. Пальцы скользили все ниже, а губы втягивали кожу местами сильнее, и всех ощущений становилось будто бы больше с каждой секундой. Минхо чувствовал, как медленно, но верно сходит с ума. Прохладные руки Чанбина под футболкой казались ледяными от контраста с его разгоряченной кожей. Поднимая его лицо, чтобы прижаться к губам в отчаянном поцелуе, Минхо не заметил, как резинка его домашних шорт оттянулась, но ощутил в полной мере ладонь Чанбина, накрывшую пах, и забился, как выброшенная на берег рыба, пытаясь поймать губами воздух. Стало даже слишком хорошо. Воздух, заполнявший комнату, его легкие начали отторгать, теперь единственным, чем Минхо мог дышать, было дыхание Чанбина. Мерно покачиваясь, сидя на его бедрах, Минхо пытался подстроиться под ритм, с которым пальцы младшего гладили его член, но его останавливала рука на талии. Чанбин и сам уже давно изнывал от нетерпения, но возможностью контролировать каждый вздох старшего он всегда наслаждался до самого конца. Только в его руках раскрывался такой Минхо, теплый и уязвимый, податливый, словно размягченная глина и нежный, как маленький слепой котенок. Минхо мог спорить сколько угодно, но только в этих руках он чувствовал себя так же хорошо, желанно и необходимо, и сам в них нуждался не меньше. Только эти губы он хотел целовать, только на этих коленях он любил сидеть настолько, что от одной мысли об этом разум катился к чертям.