У меня есть только ты

Во дворце Бин Ань стояла тишина. Здесь время будто остановилось, закупорив любые звуки в бездонный невидимый сосуд. Красные зонтики не трепетали, они так же, как всё в этом месте, оставались недвижимы, застывшие, словно нарисованные кистью художника. Даже шаги появившейся фигуры у входа оказались подавлены этим бескрайним, бесконечным, незыблемым молчанием. Рассветные лучи скользнули по скалам и нырнули в воздушное ханьфу из летящих тканей, украшенное бабочками, отразились в высокой серебристой диадеме, окутанной ореолом тёмных волос, затерялись в глубине карих глаз. Ван Мэй остановилась, моргнула и подняла руку, прикрываясь ладонью от яркого света. Она приходила сюда каждое утро вот уже несколько лет с тех пор, как заняла пост верховного мастера. (Даже мысленно она никогда не смогла бы сказать — с тех пор, как Чан Ана не стало — хотя так было бы правильно.) Приходила, чтобы почтить память своих сестёр. Какие бы поступки они ни совершили в прошлом, каждая заслуживала того, чтобы её помнили. Сердце Ван Мэй всё ещё разрывалось на части, а воспоминания были столь болезненными, что память отказывалась воспроизводить их даже по желанию. Красные зонтики напоминали ей, что она тоже однажды оставит этот мир и, наконец, встретит своего возлюбленного. Ван Мэй всегда стояла так очень долго, смотрела как солнце медленно ползёт вверх, а его свет разливается повсюду, освещает каждый уголок этого ненавистного и в то же время единственного города, в котором она могла и хотела оставаться. И всегда в одно и то же время появлялся он. Лорд Нин входил с другой стороны ещё тише, чем она, и замирал у зонтиков примерно в тридцати шагах от неё. Ван Мэй чувствовала его взгляд, но не смотрела в ответ. Ни разу. Она думала, что ненавидит его, ненавидит, но за призмой прошедших лет сама уже забыла почему (или причины никогда не было): может, потому что он так настойчиво добивался её, что не принял во внимание её скорбь, предлагая свою руку, или потому, что использовал её в своих целях. К несчастью, именно воспоминания о лорде Нин были самыми яркими фрагментами прошлого, которое она помнить не хотела. Зачем он приходил сюда? Случайно ли одновременно с ней? Она не знала, да и не хотела знать. Ей было бы проще оставаться одной, чем видеть напоминание о прошлом в нём… яркое и болезненное напоминание. Это же утро оказалось совершенно иным. Солнце взошло уже довольно высоко, а Ван Мэй так и стояла в полном одиночестве… так, как всегда и хотела. Хотела ли? Лорд Нин не пришёл, и она будто бы выдохнула, будто бы освободилась от тяжести на сердце, которая всегда сопровождала её. Освободилась и отчего-то забеспокоилась. Тревога последовала за ней и в поместье, осталась и в тот момент, когда Ван Мэй села на качели, с опахалом — обычно, глядя на иероглифы, выведенные кровью, она не думала ни о чём, кроме своего возлюбленного, но сейчас не могла себя заставить вспомнить даже его лицо. Неужели всего спустя четыре года она начала забывать его? Эти мысли вывернули душу и разозлили её так, что она взяла меч и ушла тренироваться. Не щадя себя, Ван Мэй провела в тренировках больше половины дня, но так и не смогла перестать думать о том, что лорд Нин впервые за эти годы не появился во дворце Бин Ань рано утром. Разум всё ещё твердил, что ей не следует вмешиваться, что всё случившееся с ним, только его вина, что он заслуживал остаться один, покинутый даже той, кто с детства заботилась о нём, покинутый всеми, но сердце Ван Мэй… сострадающее и по-прежнему хрупкое, оно не желало оставлять в покое свою хозяйку, в конце концов, заставив её понять, что лорд Нин не только человек из её болезненных воспоминаний, но и тот единственный из оставшихся в живых, кто когда-то был с ней добр. Сомнения мучали Ван Мэй до поздней ночи и оказались сильнее. Ноги сами повели её знакомой тропой… Едва она прошла через ворота поместья Тяньчжу, как с неба, будто приветствуя, обрушился ливень — крупные капли заколотили по каменным дорожкам и клумбам, по крышам и деревянным настилам. Ван Мэй поспешила пройти к дверям, легко растворила их и замерла. Она была уверена, что будет закрыто и мысленно готовилась к тому, что придётся стучать, но вот она стоит на пороге и нужно только сделать шаг, чтобы войти… Её появление не привело к удару молнии, никто не напал на неё с мечом и… никто не встретил. Она вздохнула, прикрыла глаза на миг, собираясь с силами, и переступила порог — деревянные полы тихо скрипнули. В поместье гулял ветер, зелёные ткани внутреннего убранства комнат взлетали и колыхались на ветру как духи ушедших предков, безобидные, оставшиеся как напоминание о совершённых ошибках. Ван Мэй проходила мимо, отмахивалась, когда ткань, внезапно подхваченная ветром, касалась её плеча или щеки. Беспокойство росло и стало почти непомерным, когда она прошла мимо столика с по меньшей мере дюжиной кувшинов вина. Но вином в поместье не пахло. Только дождём, древесной корой и сандаловыми благовониями. Ван Мэй обошла столик и провела пальцами по свернувшемуся пергаменту, разворачивая очень красивый угольный портрет… Её портрет… — Пришла убить меня? — вопрос прозвучал очень тихо и равнодушно. Но звук голоса всё равно напугал Ван Мэй так, что рука непроизвольно дёрнулась к рукояти меча. Что-то болезненно кольнуло её в сердце, когда она, пусть и с опозданием, прониклась смыслом вопроса и равнодушием, и кольнуло ещё больнее, когда она, наконец, разглядела ЕГО в полумраке комнаты. Лорд Нин стоял неподвижно у распахнутого окна. Ветер сдувал назад пряди его волос, трепал рукава ханьфу. Он смотрел на дождь и не оборачивался. Ван Мэй дёрнулась, выронив портрет, словно обожглась, и вышла из-за стола. За эти годы она привыкла не расставаться с опахалом, но сейчас не взяла его, и не знала, куда деть руки, словно бы они вдруг стали лишними. — Сегодня утром… — она говорила с длинными паузами, подбирая слова, — во дворце Бин Ань я не видела вас. Ван Мэй могла бы поклясться, что прямо сейчас лорд Нин горько усмехнулся и медленно опустил взгляд: — А ты ждала меня? Она подбирала слова, чтобы этот вопрос не был задан, но как бы Ван Мэй ни старалась, видимо, этого было не избежать. — Нет. Он не ответил, и между ними на некоторое время воцарилось молчание, в котором не было ни неловкости, ни уюта. Просто молчание и просто тишина. — Когда я увидел тебя впервые, тоже шёл дождь… — произнёс лорд Нин и, наконец, обернулся. Его волосы, связанные в хвост на спине простой лентой, верхняя полупрозрачная зелёная накидка, вуалью покрывающая белое ханьфу, делали его образ невероятно мягким и даже трогательным. Не будь он лордом Нин, именно трогательным Ван Мэй бы его и назвала. Он поднял взгляд и медленно пошёл к ней, шаг за шагом продолжая говорить, —… сегодня я вижу тебя снова… зачем ты пришла? — он поравнялся с ней и остановился плечом к плечу, повернул голову так, чтобы видеть её гордый профиль. Ван Мэй стояла совершенно прямо и смотрела перед собой, чуть вскинув подбородок.— Посмеяться над тем, кем я стал? — в его голосе не было ни вызова, ни обиды, только любопытство и горечь, в которой Ван Мэй узнавала такую же, свою, пропитавшую каждый фрагмент её жизни. Горечь потерь и поражений прошлого. — Я разучилась смеяться давным-давно, — ответила она. Лорд Нин задержал на ней пристальный взгляд и снова усмехнулся. Так, как она и представляла в первый раз. А затем прошёл дальше и остановился где-то позади неё. — Раз уж ты здесь, поговори со мной. Надзиратели, которых ты ко мне приставила, не очень хорошие собеседники. Несмотря на своё положение, сейчас Ван Мэй не могла отделаться от мысли, что ей следовало поприветствовать его поклоном. Она повернулась, чтобы сделать это, но столкнулась с ним и отшатнулась. Лорд Нин стоял в шаге от неё и смотрел так открыто, чуть наклонив голову, словно видел насквозь. — Я прислала слуг, а не надзирателей. — объяснила Ван Мэй, — Вы брат императора. Гуйхуа не может оставить вас без поддержки. Уголок его губ дёрнулся. — Или ты? Ван Мэй стояла так близко, настолько близко, как не стояла уже очень давно, и лорд Нин, не отдавая отчёта своим действиям, потянулся, чтобы коснуться её лица. Она разгадала его намерения за секунду до касания и легко уклонилась. Теперь Ван Мэй могла за себя постоять. Сильная Ван Мэй, независимая Ван Мэй — ещё более желанная, чем когда бы то ни было. И он совершил ещё одну попытку коснуться её, но она преградила путь его руке своей, ловко отведя её в сторону. Лорд Нин не отступал. Из попыток коснуться их конфронтация перешла в настоящее сражение. Без оружия. Ханьфу взлетали и соприкасались, когда они уклонялись или нападали. Это было похоже на танец бабочки и мотылька над полем цветов, покрытых утренней росой… Азарт, желание победить и в то же время продолжать бой как можно дольше… Ван Мэй вдруг ощутила прилив сил, словно ей впервые за много лет захотелось жить… захотелось чувствовать и… потому проиграла. Лорд Нин поймал её запястья, и когда она попыталась уйти от захвата, развернул её и прижал спиной к себе, склонился к плечу и растрёпанным от боя длинным волосам, выпавшим из причёски… Он ощутимо дрожал, вдыхая аромат её кожи… — Зачем ты пришла? — шёпотом спросил он. Теперь в его словах слышалась нескончаемая глубокая боль, — Если не убить меня, то зачем? Ван Мэй разозлилась и вырвалась из объятий, выхватила меч и в мгновение приставила остриё к его горлу. — Хватит! Лорд Нин замер и снова взглянул ей в глаза. Прямо и открыто. — Значит, всё-таки убить? Он был так непоколебимо и абсолютно спокоен, что ком подступил к горлу и в глазах защипало. Ван Мэй с досадой почувствовала, как слёзы собираются на ресницах, закрывая обзор. — Я не убивать пришла, я пришла чтобы… чтобы… — она не знала ответа. Ван Мэй сама не понимала, почему стоит здесь в ночи с мечом. Что хочет доказать? — Твоё право, — ответил лорд Нин на собственный вопрос и схватил холодную сталь, силой притягивая ближе к себе. Из ладони и шеи, там, где остриё коснулось кожи, потекла кровь. — Нет! — Ван Мэй отдёрнула меч, порезав ему ладонь ещё сильнее, и тем, кажется, нанесла более серьёзный удар. Он сделал шаг к ней и схватил за плечи, оставляя кровь на рукавах ханьфу. — Убей меня. — почти взмолился он, — Ты знаешь, что я сам не смогу… Ты меня ненавидишь, тебе ничего за это не будет, у тебя есть власть обвинить кого угодно. Убей меня! Состояние, в котором находился лорд Нин, передалось и ей, а может, она просто игнорировала это состояние всё время после смерти Чан Ана и только теперь отпустила себя. Ван Мэй резко оттолкнула его и отбросила меч. Слова вырвались сами собой на эмоциях, бесконтрольно, неподвластные разуму. — Я потеряла всё! И многое из-за вас! Я потеряла всё, кроме жизни! И если я не заслуживаю смерти, то вы не заслуживаете её вдвойне. Я одна, без смысла жизни, без цели существования. Я осталась одна! У меня ничего нет! Лорд Нин с трудом сохранил равновесие, поправил, упавшую с плеча накидку и взглянул на неё с печалью, укором, отчаянием и болью. — Ничего нет? — спросил он и снова сделал шаг к ней, — У тебя есть власть. Есть Гуйхуа. Верные тебе сторонники. У тебя столько всего осталось, а у меня… — на этих словах у него перехватило дыхание, голос сорвался, и он закончил фразу очень тихо, — а у меня только ты, — лорд Нин потянулся взять её за руки, но Ван Мэй отошла, и он упал на колени у её ног, — у меня только ты. Эти слова стрелой пронзили Ван Мэй, и она застыла от осознания… Он был один, и все оставили его так же, как оставили её. Они были похожи и гораздо больше, чем Ван Мэй думала. Лорд Нин потерял всё: власть, расположение императора… его покинула даже Юэ Ин… И только Ван Мэй осталась рядом, недосягаемая и далёкая, способная в один миг уничтожить его или продлить его жизнь на бесконечно долгие годы. Возможно, они оба плакали, но кто замечает такие вещи в момент эмоциональных срывов. Ван Мэй молчала очень долго и почти не дышала, прежде чем прерывисто вздохнуть и подать ему руку, помочь подняться. Она подозвала одного из слуг, приказала принести чай, гуцинь и лекарства, а затем отослала всех. Лорд Нин не реагировал. Казалось, будто после их небольшой ссоры он упал в пропасть апатии и просто делал то, что она просила. Сел, сделал глоток чая, подал руку и без всякого выражения на лице смотрел как Ван Мэй перебинтовывает кровоточащую ладонь, даже не вздрогнул, когда она стёрла кровь с его шеи и обработала рану, и только когда её пальцы коснулись струн гуциня, а успокаивающая мелодия разлилась в воздухе, пришёл в себя. Он растерянно взглянул на перевязанную ладонь, на Ван Мэй, на гуцинь и встал, в этот же миг без предупреждения переворачивая стол. Гуцинь и чайный набор полетели на пол. Ван Мэй вскочила на ноги. Лорд Нин в который раз за вечер поймал её за плечи и встряхнул. В его глазах, учитывая окружающий их полумрак, залегла тьма. — Разве я не говорил, что мне не нужна твоя жалость? Если не можешь даровать мне смерть, уходи! Убирайся отсюда! Ван Мэй ожидала, что высказав ей в лицо всё, что думает, он, наконец, оттолкнёт её, но его пальцы сжались только крепче, и в какой-то момент, как лёгкий бриз после шторма, в его взгляде задрожали слёзы, и с губ его сорвалось тихое уверенное «Нет». — Нет, — лорд Нин вместо того, чтобы отпустить, прижал Ван Мэй к себе и стал покрывать поцелуями её лицо и открытую часть шеи, — не уходи. Ты единственное, что у меня осталось. Побудь здесь, хоть немного. Я устал видеть тебя во снах. Только сейчас, когда его мягкие и сухие губы касались её, Ван Мэй отчётливо чувствовала собственные слёзы на щеках и мокрые ресницы. Поцелуи не приносили ни тепла, ни успокоения, но спину всё равно покалывали мурашки, и Ван Мэй, измученная отчаянием своего многолетнего одиночества, обняла его в ответ. Она не могла сказать точно, кто из них начал первым, просто в какой-то момент их губы встретились, и её сердце пропустило пару ударов, а затем упало вниз, продолжая биться где-то в области солнечного сплетения. Наверное, в тот момент, лорд Нин всё ещё думал, что она оттолкнёт его, поэтому так крепко, так непередаваемо бережно обхватил её двумя руками, вжимая в себя. И Ван Мэй сдалась, чувствуя как слабеет её тело, как губы сами, помимо воли, отвечают на поцелуй… она столько была одна, а он так давно этого хотел, так почему бы сейчас им обоим не получить желаемое? Ему — Ван Мэй, а ей — частичку тепла другого человека, единственного человека, который ещё способен ей это тепло подарить. Отсутствие воспоминаний о Чан Ане в этот момент спасло Ван Мэй от чувства вины перед ним за то, что она делает, за то, что чувствует, за то, чего желает… Лорд Нин целовал её так, будто её губы были его единственным источником дыхания, единственным счастьем, которого в его жизни было слишком мало. Ван Мэй не отвечала на поцелуй, но позволяла себя целовать, скрывая, даже от самой себя, что ей настолько тепло в его руках, настолько горячо от его поцелуев, что она готова была бы остаться с ним настолько долго, насколько сможет. Но признать сейчас собственное поражение, значило предать всё, за что она боролась, за что страдала в одиночестве прошедшие годы. И Ван Мэй не признавалась, зато её тело говорило без слов. Чувствуя, что лорд Нин боится выпустить её из рук, она сама провела кончиками пальцев по его лицу, погладила ладонью с небольшим нажимом плечо и сняла с себя диадему, бросила на пол… Лорд Нин отстранился, чтобы взглянуть на неё с намёком на удивление — его затуманенный чувством разум едва ли сейчас полностью понимал, что Ван Мэй делает. Он мог только интуитивно принимать её действия, как дар, не зная, что в эту минуту самым большим даром для неё являлся он сам, что Ван Мэй уже разглядела в нём черты не просто красивого, но близкого и давно знакомого мужчины. Они смотрели друг на друга лишь краткий миг, после которого снова упали в поцелуй, более страстный и глубокий, сгорая в нём, как в пламени. Это было сродни наваждению. Мир словно растворился. Ван Мэй только изредка успевала выхватить кусочки реальности. Шорох падающего пояса, сильные и одновременно нежные руки под ханьфу на спине и бёдрах, губы на мочке уха, на шее, ключицах, животе, одно сердцебиение на двоих и сводящий с ума шёпот. Лорд Нин прижал её к деревянной перегородке, лаская руками уже такое мягкое и уступчивое тело, снова накрывая её губы своими. На них всё ещё были расстёгнутые, распахнутые ханьфу, до которых им обоим не было дела. Они спешили, в нетерпении распутывая завязки нижних одежд, сбрасывая лишнее. Где-то между поцелуями и горячим шёпотом, обжигающим кожу, Ван Мэй ощутила, что теряет землю под ногами, а в следующий миг оказалась на полу… не брошенная, как в боевом приёме, а аккуратно уложенная на одежду… она без страха притянула мужчину к себе, сминая пальцами зелёную полупрозрачную накидку, а с ней и ханьфу… и вскрикнула, выгибаясь под его ласками… Несмотря на всю жестокость лорда Нин в те времена, когда он пытался спасти Ван Мэй из смертельных капканов, в которые сам же её и отправлял, он оказался нежным и чутким любовником, способным заставить её молить о продолжении. Она обхватывала его бёдра ногами, путаясь в его так и не снятом верхнем ханьфу, запуская пальцы в растрёпанные длинные волосы, ещё связанные зелёной лентой, и вздрагивала каждый раз, когда он целовал её в изгиб шеи у плеча, произнося шёпотом её имя. Ван Мэй, не в состоянии сдерживать громкие бесстыдные стоны, полагалась на него, но чем настойчивее звучали его просьбы быть потише, тем громче она была. В момент наивысшего наслаждения, она, и без того утратившая всякий стыд, неожиданно даже для самой себя, прижалась к нему и выдохнула его имя… полушёпотом-полустоном, едва различимым голосом. — Ли Сиюань. Он всё равно услышал, поймал её стон губами и, растворяясь в ней, внутри неё, прошептал в ответ: — Ван Мэй Она едва услышала его, содрогаясь каждой клеточкой своего тела, ощущая его тепло и не желая отпускать. Но отпустить пришлось. Лорд Нин поднялся первым, небрежно запахнул ханьфу и взял Ван Мэй на руки, вместе с одеждой. Она ещё была в эйфории случившегося, с приятной истомой по всему телу, с чувством, что лорд Нин самый красивый мужчина из тех, которых она встречала, и с дрожащими от счастья коленками — даже при сильном желании, Ван Мэй сейчас не смогла бы идти. Ей вдруг стало всё равно, куда он её несёт, если это он, если они в Гуйхуа и ничто не угрожает их жизни. Лорд Нин уложил Ван Мэй на кровать, укутал в одеяла и лёг рядом. Всё, что он делал, отражалось в её сердце бесконечным вопросами. Меня можно так любить? Кто-то может быть со мной так нежен? Она млела от того, как бережно он обращался с ней, как говорил, как целовал её, вкладывая свои чувства, которые она теперь понимала. Ты единственное, что у меня осталось. У тебя есть Гуайхуа, сторонники и власть, а у меня только ты… только ты. Они были вместе ещё несколько раз в эту ночь. Его ласки и поцелуи производили на Ван Мэй такое впечатление, что иногда ей казалось, будто она теряет рассудок. В особенно чувствительных, чувственных моментах, закрывая глаза, она полностью отдавалась ему и представляла себя обычной женщиной… женщиной, которая достойна любви и которую любят. Перед рассветом Ван Мэй долго рассматривала очертания его лица в полумраке спальни, светлеющей вместе с небом за окном, и ждала пока лорд Нин уснёт достаточно крепко, чтобы встать и покинуть его. Поспешно одеваясь, не желая, чтобы он проснулся и попросил остаться — потому что тогда она не сможет ему отказать, сейчас точно не сможет, — Ван Мэй с сожалением ощущала, как медленно спадает с неё наваждение, как чувство вины заполняет всё её существо, и в конфликте сердца и разума возникает отрицание, непонимание, нежелание принимать свои чувства и себя. Такую себя. Ван Мэй, которая под утро покинула поместье Тяньчжу, была не той же самой Ван Мэй, которая вчера вошла сюда под звуки дождя. Уже за воротами она обернулась, бросая последний взгляд на закрытые двери. Мокрые дорожки отражали утреннее небо, такое же серое и невзрачное, как её душа. Какой она сама её считала. Перемены имеют свойство приходить незаметно и быстро, гораздо более трудный путь приходится пройти, чтобы осознать их, понять и принять. И для Ван Мэй всё то, что она сделала в этот конкретный момент, ещё казалось предательством памяти Чан Ана, но многим позже, когда чувство станет сильнее любых её отрицаний, она поймёт, что любовь не обязательно должна быть единственной, что любовь может быть разной, и что после тяжёлой утраты можно полюбить снова. Не сильнее, не лучше, не меньше, просто по-другому. А пока, уже в собственном поместье, закрепив пояс изысканного ханьфу и поправив диадему, Ван Мэй смотрит на рассвет совершенно другим взглядом, на очередной и всё же абсолютно новый для неё рассвет, и решает нарушить традицию, не идти во дворец Бин Ань, но сердцем чувствует, что именно сегодня лорд Нин будет ждать её там.