Незабудки в огне

Мне снилось бескрайнее поле. Море, море цветов. Может быть, это васильки, а может и нет, может быть это те, что растут только на небесах — и от них небо такое пронзительно-синее. Я умерла? У меня не было тела. Не было мыслей. Не было. Я парила над морем цветов. Так тепло, солнечно, так хорошо! Как не будет уже никогда. А может быть, вечно? Я умерла. Я упала, поднявшись в самое небо, и больно ударилась — прямо, всем телом. Всё тепло куда-то ушло. Оставило меня, как речная вода. Я была в темноте и сначала не поняла, что случилось. Со мной такое бывало: проснусь среди ночи и ничего не пойму. И только потом, спустя время, я приходила в себя и осознавала, что лежу у себя на кровати. Только на этот раз всё по-другому. Моё тело пронзала боль. Болело всё: руки, ноги, живот, голова. Как будто бы лихорадка. Я лежала навзничь и глазела безумно распахнутыми глазами вверх, где не было ничего. Я моргнула… И в тишину ворвался грохот и треск. Меня ослепил яркий свет, захлестнул гулкий топот. А потом надо мной склонился кто-то чёрный и страшный. Он затормошил меня за плечо, и я заныла от боли. Его крик напоминал громовые раскаты, а потом — он свирепо толкнул меня, и я упала. Я ударилась носом и поняла, что лежу на полу, на затоптанных досках. Я замёрзла до косточек, просто дрожала, потому что из одежды на мне осталось тряпьё вроде разрванной простыни. Мне в живот врезался носок сапога. Я вскрикнула и бессильно упала на бок, подтянув к подбородку колени. Сознание путалось. Я не понимала, что происходит. Где я? Где мамка? Где бабка? Отец? Брат? Или я всё ещё сплю? Мои волосы сгребли в грубый кулак и рванули. Боль заставила меня завизжать. Но мой визг оборвался, когда меня с силой швырнули к стене. Я прикусила язык и чувствовала вкус крови во рту. А потом убийственный свет резанул по глазам. Я зажмурилась, но сразу получила пощёчину. Мою голову аж развернуло, такой силы оказался удар. Щека вспыхнула, и тут же мне в лицо вцепились пальцы в жёсткой перчатке. Глотая слёзы и кровь, я с трудом разлепила глаза. Ужас пронзил как кинжал. Я разом всё вспомнила. Немцы пришли к нам в село, и мои родные убиты. А я? Я висела, схваченная тем, самым страшным, и он дышал мне в лицо, отравляя миазмами сигарет. Он кричал, тряс меня, но из-за звона в ушах я почти что не слышала. Да и не понимала: он кричал по-немецки. Я что-то пролепетала, и сама не поняла что. «Отпустите»? «Мне больно»? А то и вовсе, «Спасите». Я беззвучно рыдала, вымачивая слезами его перчатку, и тогда он снова меня швырнул. Я упала на мягкое… колкое — поняла, что бросили в сено. Насилу я приподнялась и увидела надвигающийся силуэт. Тёмный, мрачный, огромный. Он теребил пуговицы, дёргал ремни — расстёгивался. И я с ужасом осознала: решил повторить этот ад. — Лучше убей меня, — захрипела, отползая назад. Он сбросил ремень, сбросил китель. Его ухмылка играла похабством. В нескольких шагах от меня он замер и принялся стаскивать рубашку через голову. Его голос напомнил глухое ворчание. Он говорит со мной, отбрасывая рубашку в тот же угол, к кителю и ремню. Мне казалось, что ростом и силой он не меньше медведя. Я никогда не одолею его. И Настаська никогда бы не одолела своим несчастным обломком ножа. Она умерла. А я, вот, живая. И мне остаётся только покориться ему, чтобы сберечь свою жизнь. Он довольно кивал, глядя на мои дрожащие губы, на слёзы, на синяки, оставшиеся от прошлого раза. Медленно, будто во сне он спустил галифе, а за ним и бельё. Светлые волосы покрывали его мощную грудь, дорожкой спускались по животу к паху. Я отползала всё дальше, а он глядел на меня в упор и поглаживал член, который, наливаясь, пугал меня размерами. Он будет во мне. И тогда я умру. Мои лопатки упёрлись в стену. Больше некуда. Всё. А он надвигался. Хмыкал и сипло бурчал, кивал мне с ухмылкой, от которой по спине у меня стекал холодный пот. Он остановился напротив меня и поднял пальцами мой подбородок. Его пах оказался напротив моего лица, и я старалась не глядеть туда не глядеть. Он провёл пальцем по моим разбитым губам, и я всхлипнула. А он ухмыльнулся ещё похабнее и провёл головкой члена. Солоноватый вкус показался мне отвратительным. К горлу душным комком подступила тошнота. Мне захотелось выплюнуть эту горечь, а он взял и надавил пальцами мне на щёки, от чего я невольно раскрыла рот. Он втолкнул член мне в рот и задержал мою голову так, чтобы я не смогла отстраниться. Гадливость, мерзость — они накрыли меня с головой. Тошнота стала невыносимой, и мне повезло, что я не ела со вчерашнего дня. Гад хохотнул, почувствовав, как сжимается моё горло. Его рожа кривилась отвратительной похотью. Он начал двигать мою голову, то вытаскивая член изо рта, то снова толкаясь. Вот-вот, и я задохнусь — так глубоко он входил. Я с трудом проглатывала тошноту, но не могла сдержать всхлипы, а слёзы градом текли у меня по щекам. Он фыркнул и, наконец-то разжал хватку. Я отпрянула и не помня себя поползла в дальний угол. Но он снова схватил. Развернув, он бросил меня в сено навзничь и навис надо мной, обжигая хриплым дыханием. Я зажмурилась, отвернулась. Но он с рыком вцепился мне в губы, проник языком ко мне в рот, целуя так, что я стонала от боли. Я не могла отбиваться — настолько мне было больно и страшно. Я лишь бессильно водила руками по его горячим, напряжённым плечам и тихонько, задушенно скулила. Он запрокинул мне голову, облизывая подбородок и шею. Жадно, по-зверски — того и гляди, загрызёт. Я замерла. Это не моё тело. Я далеко, а он просто снится, его просто нет. Он выкинул простыню и начал лизать мои груди, до боли прихватывая губами соски. Он оттягивал их, трогал пальцами, а потом перешёл на живот. Облизал по кругу пупок и спустился к промежности. Зря я пыталась сдвинуть колени, зря зажималась. Рыкнув, он грубо развёл мои бёдра и начал облизывать там и трогать жёсткими пальцами. Он проникал языком ко мне в лоно и я ощущала жгучую боль. Наверное, после первого раза у меня там остались раны, и они нестерпимо саднили. Он хлюпал и фыркал, а потом — поднялся надо мной, взял в руку член и вошёл в меня резким и грубым толчком. Я закричала — ножом, наверное, и то, не так больно. А он навалился, затыкая мне рот отвратительными поцелуями. Он сжал моё горло, чтобы я меньше дёргалась, и наращивал темп, входя в меня до упора. Его яички бились о мою промежность, и с каждым движением мне становилось больней и больней. Моя голова ударялась о стену, а он как озверел. Мощно входя, он стискивал мою грудь, терзал поцелуями губы и шею, а когда я в отчаянии силилась отползти — подхватывал за ягодицы и прижимал так, что у меня искры летели из глаз. Я не смогла сдержаться. Я верещала, когда когда он приподнялся надо мной, смял ягодицы, с силой двигая бёдрами. Он и сам подвывал, входя в бешеном темпе. И, наконец, задрожал и обмяк, навалился на меня неподъёмной громадой. Я задыхалась, чувствуя в себе отвратительно тёплое. Оно вытекало, пачкая внутреннюю сторону бёдер. Немец вынул член и, отдуваясь, перевалился на спину. Он снова что-то хрипел, а я плакала, нащупав простыню и закутавшись в неё с головой. Мир померк, перестал существовать для меня. Осталась только боль и бессилие. У меня никого не осталось. Я где-то заперта. Я умираю. Меня так казнят: медленно, мучительно, с унижениями. Я чувствовала, как он поднялся. Слышала, как зашагал прочь. Облегчение? Нет. Только боль. Моё тело было истерзано. И раны, скорее всего, загноятся без помощи. Сколько осталось мне жить? Да хоть бы это было недолго. Он одевался, ворчал и насвистывал, а потом я услышала щелчок зажигалки и почувствовала запах сигаретного дыма. Гадко. Тошнота поднялась с новой силой, и я сжала зубы, не смея выглянуть из-под простыни. Он ушёл. Хлопнула какая-то дверь. Я осталась одна. Что мне делать? Бежать? Но как? Но куда? Настаська бы убежала, а я слабая и беспомощная. Мне бы скрутить из простыни петлю и сделать последний шаг. Но даже на это нехитрое мне не хватает духу. Я могу только плакать и ждать неизвестно чего.