Незабудки в огне

Я вылетел из дрянного сарая, не оглядываясь. Две. Две грязных свиньи. Одну сразу прикончил. Партизанская тварь. Весь этот мерзкий клоповник полон разбойников. Бесчестных свиней, исподтишка нападающих на арийских солдат. Дыхание сбивалось. Я не мог отдышаться, но и не мог показать, как жёстко мне не хватает воздуха. Вторая. Она осталась валяться в углу, и я надеялся, что к утру её сожрут крысы. Чёрт подери! Я быстро шагал мимо грязных загонов, что служили местным свиньям дворами. Солдаты приветствовали меня, а я приказывал им брать то, что принадлежит арийской армии. Как же мне мерзко. Позор въедался в кожу как иглы. Сжигал. Как я мог так осквернить своё тело? Сам Один дал мне его для освобождения земель Великого Рейха. А я? Тело хранило порочное наслаждение. Что со мной? Где моя воля? Хотелось вновь искупаться, смыть грязь, которой я нахватался с проклятой свиньи. Чёрт. Я резко остановился на месте. Надо вернуться и добить её так же, как первую. Потом всех их зароют к чертям, и мой позор будет смыт. — Штурмбаннфюрер, приказ выполнен! — выкрик солдата разбил чёртовы мысли. Я обернулся. Мои бойцы славно поработали. Местных свиней согнали в три шеренги. В одну — девок, во вторую — мужчин, в третью — весь остальной балласт. Хотя и шеренгами это трудно было назвать: свиньи шатались, топтались, толпились. Даже когда их угощали прикладом, не желали ровно стоять. — Вольно, — отпустив шутце, я без желания направился к гадким недолюдям. Бойцы их держали на мушке: мало ли, что? Все они — партизанские твари, могут и покушение учинить. Девок я оставил на потом, на закуску, как говорится. Сначала нужно очистить это место от бесполезных, а потом уже отобрать тех, кто принесёт хоть толику пользы. Деревушка, конечно, мерзкий вонючий клоповник, но до приказа тут будет наш штаб. Он должен быть максимально удобным и эффективным. — Всех расстрелять! — приказал я, махнув на шеренгу мужчин. Сплошные чёртовы партизаны, от них сразу надо избавиться. Я видел, как толкали к окраине и немного расслабился, услыхав треск очередей. Теперь тут чуть-чуть безопаснее. Я морщился от отвращения, обходя шеренгу с балластом. Какие-то древние старухи, дед одноногий, одноглазый мужик, и на закуску — горбунья. Десяток крепких баб порадовал меня. Я приказал оттолкнуть их в сторонку. Необходимо готовить для арийских солдат и стирать наши мундиры. Грубые руки местных коров как раз для чёрной работы. Я снова расслабился под звук стрельбы и, наконец, отправился к последней шеренге. Девки топтались да плакали, норовили сбиться в кучу и прижаться друг к дружке. Я выстрелил в воздух, и они сразу заткнулись и уставились на меня тупыми свиными глазами. Практически они никуда не годятся. Тоже бы пулю, тоже зарыть… Но тело помнило. Чёртово тело. В паху снова тянуло, когда я присмотрелся к молодым сочным телам. Да каждый солдат смотрит. Не хватало ещё, чтобы отряд начал роптать. Я знал, что делать с этими румяными свиньями в теле — для солдат будет капелька радости среди бесконечной войны. И уже присмотрел среди местных развалин неплохую избу, куда их можно было согнать. Меня провожали тупые напуганные взгляды. Хотелось отходить каждую свинищу прикладом и сапогами, но я не хотел их портить. Никто не захочет уродливых. — Увести! — рявкнул я, разогнав тишину холодного утра. Девок стали пихать к нужной избе. Одна заартачилась, завизжала, и один из солдат огрел её, таки прикладом в спину. Девка упала в грязь на колени, попыталась подняться, но я выхватил люгер и пустил пулю ей в лоб. — Так будет с каждой, кто вздумает сопротивляться Великому Рейху! — злобно выкрикнул я и с удовольствием отметил в тупых глазах ужас. Вокруг опустело. Выстрелы стихли. Солдаты расселялись в дома. Я остался один. Меня грызло премерзкое чувство. В сарае осталась она. Сдохла? Если сдохла, то всё хорошо. А если не сдохла? Надо вернуться и, наконец-то, добить. Я оглядывался, как вор, пробирался к сараю, а не гордо шагал. Что со мной? Я ж тут хозяин. Почему мои руки не слушаются? Я заставил себя открыть ветхую скрипучую дверь. Меня встретила темнота и такой холод, какой бывает на кладбищах, в склепах. Я прикрыл дверь — с улицы никто не должен увидеть. Что со мной? Что? Я мялся прежде чем зажечь фонарик. Мгла мне казалась зловещей. Каждый звук вызывал содрогание. Одна девка сдохла, валялась бесформенной грудой в углу. Но а вторая — тряслась, скулила и корчилась. Чёрт подери. Я схватил за люгер, но отпустил его. Совсем не хотелось шуметь. Чёрт, да что же такое? Почему я едва подхожу к этой свинье, будто к мине? Почему у меня мурашки в кончиках пальцев? Да какая же жалкая! Просто тошнит. Ярость вскипела. Я с силой схватил её за горло, рывком поднял с пола, стукнул об стенку. Она визжала, а потом захрипела — мои пальцы сжимали её несчастное горло, как клещи. Тварь вытаращила глаза, хватаясь за мою руку. Я стиснул зубы. Давай, Франц, ещё чуть-чуть, и твоему позору конец. Она таращилась… И я её бросил. Тщедушное тело гулко стукнулось об пол. Не смог задушить. В горле что-то сжималось, сердце нездорово билось внутри. Я занёс ногу, чтобы добить её сапогами. Она жалобно всхлипывала. Обычно такое вызывает у меня желание убивать. Но моя нога оказалась нетвёрдой, беспомощной. Я даже не смог бить. Я очень глупо торчал над… свиньёй… над беспомощным существом, которое плакало, съёжившись у моего сапога. Я присел возле неё на корточки. Что творится? Я не мог прикончить её.