Иные

«А ты хотела бы перекрасить небо в другой цвет?». Что за вопрос. Как будто она знает. Но до жути хотелось ответить. «Небо на то и небо, что голубое» — настрочила девушка и вышла из сети. Голова болела, ноги гудели, уши требовали Моцарта. Но какого Моцарта, если ей надо заниматься? «Интересный ответ» — высветилось на телефоне. — «Слушай, Аэлит…» А дальше она читать не стала. Просто ей ужасно нравилось сокращение Лита. Крепкое, круглое, как футбольный мяч. А вот Аэлита… Женственное какое-то. Не подходит. Хотя, чего там… иногда кажется, что и впрямь — подходит. По настроению. И, как же, если провести один день, не поговорив со случайным челом из сети. Но этот странный. До боли знакомый и незнакомый. Ей-то, в свои семнадцать, не понять. И то, что этот человек задаёт ей странные вопросы, тоже не имеет особого значения. На самом деле, Аэлита и сама думает о таких вещах. Но небо… при чём тут вообще небо?.. И не спрашивает же: откуда, из какого города, в какой универ… А разве незнакомому человеку это интересно? Стала бы она спрашивать такие вещи у него? Да? Вопросы, бесконечные вопросы, которые затерялись в лабиринте и не могут найти выход. Вопросы, ответ на которых останется скрыт. Навсегда. Поток мыслей прервала скрипка. Она жила по соседству. Скорее, не скрипка жила, а скрипач. Никита. Давно играет, профессионально вроде хочет. Но не выходит. Вот и мучается весь день. И без учителя! Интересно, что он играет? Там-парам, там-парам… Ааа, Моцарта. Ну и пусть. Ей как раз этого не хватало весь день. Вообще-то, вы не думайте всякое, Лита и в консерваторию поступила, по классу фортепиано. Продолжать вроде хочет, но сил нет. В музыкалке было полно энергии, занимайся хоть по семь часов. А сейчас… странно-то как, и ведь не объяснишь. Болезнь? Нет, так нельзя, бросать она не будет. Музыка — её конек, это она знает давно. Будет продолжать. И силы будут. Со временем. — О чём думаешь? Стоял брат, облокотившись о фортепиано, и улыбался. Но сейчас это было ни к чему, Лите не хотелось его видеть, как бы она не отрицала этого у себя в мыслях. — Да так, ни о чём. Этот ответ был единственным, что она смогла выжать из себя. На большее она не была способна. Силы окончательно покинули её, и Аэлита прикрыла глаза, но тут же поняла, что брат стоит совсем рядом и почувствует неладное. — Что случилось? Ну вот. И что теперь делать? — Слушай… не задавай таких вопросов больше, хорошо? — Это не ответ. Последнее предложение гулко отозвалось в сознании Литы. Она обернулась и посмотрела на ответившего, потом снова повернулась к окну, направив взгляд на шёлковые горы вдали. — Со мной происходит что-то странное, я… начинаю вспоминать. Кого-то. Нет, что-то. Ну и зачем она сморозила такую чушь? Как ему на это реагировать? — Знаешь, а ведь я тебя прекрасно понимаю. Со мной тоже такое происходит. Он посмотрел в пол, как будто смотрел сквозь него, затем вновь на сестру, и на этот раз тоскливо, как будто давно её не видел, но не может подойти. Никак. И всё же читался страх, лёгкий, как перо, но достаточно тяжёлый, чтобы заставить задуматься. Вот же… а ведь ей он не рассказал. Конечно, у него же времени нет. Как она не подумала? Аэлита ничего не ответила. Она продолжала смотреть далеко, как будто ничего кроме этого не видела, а в ушах у неё звучала музыка, разная, но никак не сливалась с той, которая была слышна за соседней стеной.

***

Обычный июньский полдень. Студенты смотрят сериалы, школьники играют во дворе. Такой же день, как и все остальные. Только не для двенадцатилетней Аэлиты, ей не до этого. Сегодня будет концерт, важный. И что будут играть только лучшие, ей учительница говорила. И что надо выглядеть достойно. И вообще, она любила концерты. Приятно, когда играешь, играешь, а в конце тебе аплодируют. Круто, что-ли. А ещё будет присутствовать какая-то пианистка, из России. Говорят, специально приехала, послушать лучших. Вот теперь вам окончательно все стало ясно. Только вот Лита жутко волновалась и заниматься она отказывалась. Не хотелось руки испортить. Хотя, как это испортить… Устать боится. И потерять смелость. Потому что, если вы не ещё не знаете, Аэлита весь день собирала волю в кулак. А это вам не шутки. Пытки настоящие. Интересно, волнуются ли музыканты так, как она сейчас? И, если волнуются, то как им удаётся выходить гордыми и выступать так, будто их рукой водит сам дьявол? Девочка смотрела в окно, просто смотрела и мечтала. О том, что она вырастет, станет известной пианисткой, и будет играть на концертах… и никто ей тогда не скажет, что она тут не ту ноту ляпнула, неровно играла! Вот это будет жизнь. Но надо заниматься. Много, по шесть часов в день, чтобы пальцы бегали и не спотыкались. Надо вот, и всё, без этого никак. Чёрт, до концерта два часа, надо выходить. Клюнув маму в щеку, Аэлита выбежала из дома и направилась к музыкалке. Идти недолго, пять минут пешком, но этого хватало, чтобы ноги превратились в крупный кусок ваты, а сердце вылетело из груди от мыслей о предстоящем мероприятии. А вдруг она сыграет плохо и её исключат из школы? Там же столько «важных» людей! Спокойно, Аэлита, дыши глубоко. Всё будет точняк. Всю дорогу она не могла отбросить неприятные мысли, они её преследовали и не давали покоя. Даже перед школой стало ясно, что и на концерте эти мысли не покинут её. Что же делать? — Лита, быстрее в класс, играй Баха! — вместо приветствия буркнула учительница и сунула девочке ключи от класса. — Я пока спущусь, посмотрю, кто тебя будет слушать... Ещё чего не хватало. Аэлиту чуть не стошнило, но она выдержала давление изнутри и молча кивнула, одев на себя самую обаятельную из улыбок. Взяв ключи, она прошла в класс. Десять минут спустя Надежда Андреевна вернулась со странной тётенькой с квадратным лицом и кислым выражением лица. — Играй, деточка, — только услышала Лита из ее уст. Хотелось просто отказать. Не будет она играть. Лучше уж «слушай, ты не играй пока», чем «играй, деточка». Но выбора не было, Бах же не виноват, что сегодня у неё развилось чувство волнения. Первой стадии. И она заиграла. Ноты звучали под её пальцами, как кристаллы, каждый на своём месте. И они никогда не переплетались, хотя иногда спорили. Но Лита слушала всех, не стояла не чьей-то стороне. Она всегда так представляла: три голоса, три спорщика. Каждый выстаивает своё мнение, но ты должен их перемирить. Бывает, что один спорщик стихает, мол, что он согласен с мнением остальных, но потом продолжает кричать, отстаивая своё. Аэлите всегда казалось, что это — прикольная идея, всё-таки она сама придумала. Но оказалось, что не одна додумалась до этого. Алекс, который приходил на урок после неё, один раз шепнул ей такое, и она сказала, что это она придумала. Значит, не только. А это было не очень приятно. Всегда приятно думать, что ты — какой-то особенный, индивидуальный, не как другие. А потом оказывается — такие как ты уже есть, это уже не новинка… Один раз она сыграла не ту ноту, и тётенька с квадратным лицом что-то шепнула Надежде. Ну и та что-то в ответ. Блин. А вдруг исключат? Они и не на такое способны. Когда она закончила, тётенька (Аэлита так её называла — про себя) встала с деревянного стула и с серьезным лицом сказала: — Угу. Дальше? И Лита вдруг обиделась. Что она играла произведение великого композитора, произведение, над которым она столько работала, и эта тетька буркнула «угу». И что это уже нахальство. — Простите, но дальше я играть не буду. Тётенька выпрямилась и посмотрела на Аэлиту так холодно, что той захотелось тут же провалиться под землю и взять свои слова обратно. — Не будешь? Что за наглость? — Не буду играть только для тех, кто не оценивает этого. Тётенька с гневным выражением лица посмотрела на Надежду Андреевну и закричала: — Что за нахальство? Как она смеет?! А потом открыла дверь и выбежала из класса, и только эхо от стука её каблуков было слышно в коридоре. — Стойте, пожалуйста! — пошла вслед за тетькой Надежда. — Что ты такое говоришь, Аэлита? Но Аэлита сама не знала. Она не помнила того, что сказала, как бы это глупо не звучало. Или только ей показалось, что её действиями управляет… кто-то иной?

***

Перед концертом в школе стоял гул. Все готовились к важному мероприятию. На улице шёл дождь, но это не мешало юным музыкантам заниматься в этот знаменательный день. — Дыши, где дыхание? Глубоко! Раз-два-три, раз-два-три! — слышалось из кабинета Надежды Андреевны. — Ну почему ты не дышишь? Не так надо дышать! Руками! Было странно, что урок длился уже два часа, хотя концерт должен был начаться уже скоро. Аэлита явно не была первой. — Не смотри так, у нас ещё есть полно времени! — сказала Надежда, заметив, с каким озабоченным видом Лита смотрит на дверь. И тут позвонил её телефон. Лунная соната Бетховена. Хотя бы что-то хорошее в этот ужасный день. — Ало! Да. Да… — сказала учительница и подошла к окну, смотря на соседнее здание. — Конечно, мы уже идём! — она положила трубку и тут же обернулась к Аэлите. — Спускаемся. Скоро концерт. У девочки сердце чуть не выпрыгнуло из груди, так она разволновалась, услышав слова учителя. С дрожащими руками она взяла ноты — Бах, двадцать первая по счету прелюдия и фуга. Говорят, в её возрасте такое не играют. Но она не очень верит. Коридор. Длинный, хотя раньше ей казался коротким. Он тянулся целую вечность, затягивал, казалось, что никогда не отпустит. — Всё хорошо, пальцы у тебя в порядке, сыграешь, — сказала Надежда и улыбнулась. Но чувствовалось, что она тоже волнуется. Искренно, как мама за ребёнка. Кулисы. Её объявляют. Аплодисменты. Она выходит на сцену, кланяется. Потом тишина. Все ждут си-бемоль, момента начала. И зал не издает ни звука. Ждёт. Аэлита сидела на удобном, мягком стуле. Ей было неудобно, но руки до того дрожали, что она боялась, как бы кто этого не заметил. Потом начала играть. Музыка была заточена, она не выливалась из души, как тогда, в классе. Почему так происходит? От одной мысли об этом у Литы свернуло живот, и ей очень захотелось, чтобы все эти люди с серьезными лицами, ожидавшими от неё что-то, испарились. На момент ей показалось, что желание исполнилось. Не было дядек и тетек, они исчезли быстро, как будто это всё было лишь плохим сном. Но фортепиано тоже исчезло. Исчезло всё. На мгновение Аэлите показалось, что она спит. Не может всё так внезапно исчезнуть, это выше человеческого ума. Но… она заснула на концерте? Что за бред? — Мама! Её окружали белые стены. Они упирались в небо, которого не было. Его просто не было! Это просто сон, Лита. Просто сон. Сейчас ты проснешься, и кривые лучи солнца будут освещать твою комнату, а фортепиано будет на своём месте, и ты сядешь за него и начнёшь заниматься… — Даже если это и сон, я явно не спешу просыпаться, — сказала Лита, потом встала и оглянулась. Где она? Надо искать помощи. Аэлита прошла чуть вперёд. Ничего не изменилось. Она попала в какое-то странное белое пространство. — Помогите! Тут кто-нибудь есть? Нет ответа. — Мне нужна помощь! Тишина. Аэлита не знала, что делать. Она кричала, плакала, звала на помощь. Ничего не случилось. Когда она уже потеряла надежду, вдруг услышала шаги. Тихие, еле разборчивые. Они приближались с каждой секундой. Потом шаги снова стихли. Потом снова стали приближаться. Лите стало страшно. Она стала звать на помощь, но никто не откликался. Потом шаги вновь стихли. На этот раз надолго. Но потом послышался голос. Он был женским и на удивление холодным. — Ну, как? Аэлита огляделась. Никого. Ни души. — Кто вы такая? Нет ответа. — Ответьте мне! Тишина. — Думаю, ты сама знаешь, кто я. От ещё более холодного тона Лите стало не по себе. По спине прошли мурашки. — Я не знаю, кто вы! Объясните мне, где я и почему не на концерте! Я ничего не понимаю! Ответа не последовало. Тишина длилась ещё несколько минут. Казалось, воздух от холода стал настолько тяжелым, что его можно было видеть. — А ты хорошо справляешься со своей миссией. От внезапности Аэлита чуть не потеряла дар речи. — Прошу вас, отправьте меня обратно, на концерт. — прошептала Аэлита незнакомому голосу. — Прошу вас. Тишина, такая же тяжкая и невыносимая. — Почему вы не отвечаете?! Разве я не ясно выражаюсь? — А ты ещё более дерзкая, чем мы думали. — ответил голос и вздохнул. — Так даже лучше. Внезапно Аэлита почувствовала холод. Он шел сзади. А ещё, кажется, чужое дыхание… Девочка обернулась и обомлела. Сзади стояла дама. Она была одета в лёгкое белое платье, которое, казалось, сливалось с цветом ее кожи. Она была бледна, как луна, а глаза были голубыми, как осколки небес. Только вот в глазах этих не было человечности. Они были непроницаемы. Крылья. — Ангел. — прошептала Лита. — Вы ангел. — от шока у неё подкосились колени. Она разглядывала хрупкое существо, которое стояло перед ней, и не могла поверить. Она видит ангела. Это сон. Это точно сон. — Я… я… — начала Аэлита, но почувствовала, что не может связать и двух слов. — Ты видишь меня не в первый раз. — боже, как равнодушно звучит ее голос! — Но ты не помнишь. Это было давно. Ты тогда ещё только родилась. Мы отправили тебя туда, — она показала пальцем вниз. — чтобы ты совершила то, чего мы не можем. Ты должна спасти их всех. — Кого? — Остальных людей, — ответил ангел. — Они потеряли разум от вещей, которые сами же и создали. Скоро они лишатся его вовсе, и тогда никто не сможет спасти землю кроме вас. — она положила руку на грудь Литы там, где билось её сердце музыканта. — Тебя и твоих товарищей. Искусство. — она остановилась и посмотрела вдаль, в белый простор, — Это и есть то, чем ты сможешь спасти своих друзей и семью. И всех людей. Аэлита не могла сказать и слова. Это было слишком сложно для неё, она не готова нести такую ответственность! — Но… — начала девочка севшим от шока голосом. — Ведь много людей занимаются искусством. Значит, мы легко сможем спасти землю! — она улыбнулась, но увидев равнодушный (или ей это так показалось) и холодный взгляд дамы, тут же помрачнела. — Разве не так? — Девочка, дитя моё, всё не так просто. Лишь настоящие люди искусства могут это сделать. Лишь настоящие… Лита поняла. Она поняла, о чём хотел сказать ей этот ангел. Смотря ему в глаза, казалось, что всё возможно, и в то же время казалось, что всё в этом мире безнадёжно. Аэлита задумалась. Никогда она не могла подумать, что является избранницей. Никогда. Казалось, что слова ангела — чушь, бессмыслица. Это всего лишь сон. Зачем тогда ей разговаривать со сновидением? — Простите, мне нужно проснуться. Это всё — сон. Это не может быть так. Ангел промолчал. Навсегда? Лите казалось, что всё — больше ни одного слова не выйдет из его прекрасных уст. Но она ошиблась. — Твоё сердце по-настоящему чисто, Аэлита. Не у многих есть этот дар. Но если ты не хочешь верить в это — ступай. Девочка оглядела ангела взглядом. Он был красив, очень красив, казалось, изо льда. Но лёд этот был очень твёрдым. И не хотел разбиваться. Неужели, она и вправду — избранная? Всю жизнь она жила, не зная об этом, и теперь ей говорят это так, будто она должна была знать об этом уже давно. — А есть такие же люди? Такие, как я? Ангел молчал, смотрел в сторону. — Есть. Но мало. Очень. — А как мне понять, что это они? — прошептала сквозь губы Аэлита. Ангел посмотрел Лите в глаза и улыбнулся. Аэлита знала, что это и есть самая красивая улыбка на свете. — Ты почувствуешь. — Но как? Что я почувствую? Но ангел испарился так же быстро, как и появился. А потом…

***

Над ней стояли врачи. Странные названия неизвестных приборов. Волнение. Сейчас начнут операцию. — Она будет жива? — спросил он. — Мальчик, погоди, — сказали только ему. И это всё? А почему он должен ждать? Это его сестра! — Когда можно будет зайти? Врач серьезно посмотрел на него из-под очков, потом сказал: — Через час. Через час, значит… Ожидать вне комнаты было ещё труднее. Знать, что твоя сестра лежит там, не дышит… Говорят, это исправимо. Электрошоком. Только вот почему он тогда всю ночь рыдал, как маленький мальчишка? Ему семнадцать лет, он взрослый совсем уже. Говорили, погибла. Другие говорят, что выживет. Но как ему, музыканту, выдержать этот стресс?.. Опять слёзы. Предательские. Откуда они вообще берутся? Аэлита, мы с тобой. Ожидание опять тянуло его разум, кажется, он не выдерживает… — Можно уже? — вырвалось. Мать посмотрела на него укоризненно, хотя он знал, что она переживает не меньше. — Скоро. Это «скоро» уже давно его терзает. Нет, прямо сейчас! Хотелось ворваться туда, прямо как Халк, и всё разнести. А Аэлиту дать нормальным врачам! Но он ничего не сказал, лишь красными от стресса глазами уже сотый раз оглядел фортепиано, стоявшее в коридоре больницы. Не разрешали. Но хотелось. — Собственность больницы! Запрещено, — ответили ему, когда он только пришел сюда. Но музыка, это единственное, что могло ему сейчас помочь! Шопена там, Рахманинова сыграл бы. А ему не разрешают. Ну, ничего. Вот выздоровеет Аэлита, и поиграет он на этом пианино, и никто не скажет ему «собственность больницы». Шопен. Первый ноктюрн. Описывает его состояние, прямо точно. Играть можно на коленях, а в голове прокручивать саму мелодию. Он так уже пробовал, получается. Говорят, полезно даже так заниматься. — Что играешь? — спросила мама. Вздохнул. — Шопена, — и продолжил. Си, си, си, ляяя, ре, си-до-ре-соль фаа… Даже не заметил, как их позвали. — Девочка находится в хорошем состоянии, в скором времени начнём операцию, — расслышал он. Только бы быстрее… Потом стал играть знаменитую «Фантазию-экспромт». Сейчас многие хотят это играть, а многие уже давно играли, но и те, и другие играли не так. Как-то неправильно. И не было у них чего-то, как пустой котелок. Он остаётся пустым, пока его не заполнишь горячим супом. А потом можно его хлебать… Но он играл не быстро, хотя все его товарищи гнались за темпом в этом произведении. Всё-таки, надо тут кантиленно играть, тему вести. А правая — такая, как подмога. И не скажешь же, что плохая подмога, очень даже. И красивая, мелодичная. А левая — ведёт, как ему казалось. А они вместе — это богатый, чудесный мир — «Фантазия-экспромт» Шопена. Чудесная музыка. Время шло медленно, как будто назло. Даже Шопен никак не помог. Попробовал Рахманинова. Никак. Вдруг мама тоже начала что-то наигрывать, только на больничном стуле. Он попробовал угадать — Моцарт? Да, говорит, соната. Но даже Моцарт не помог, представляете! А вот ожидание мучало. Казалось, вечно.

***

— Можете зайти. Она уже очнулась. Думаем, что вполне в состоянии говорить. Он неуверенными шагами подошёл к койке. Там лежала его сестра. У неё были закрыты глаза, но было видно, что она уже очнулась. Улыбнулся. Подошёл, сел рядом и положил руку на её. Она открыла глаза. Сначала, казалось, ничего не понимала, но потом ей всё стало ясно. И она улыбнулась ему в ответ. — Ты в порядке? — только и спросил он. — Да, — ответила она и улыбнулась ещё шире.

***

А потом ещё весь день они разговаривали. Сначала он. Рассказывал, как она прямо на концерте потеряла сознание. Оказалось — клиническая смерть. Отчего — загадка. А вот она ничего не помнит. Говорит — что-то смутное. Какие-то образы. Белые. И больше ничего. Вот и всё. На этом и закончилась бы эта история, если бы не в один день, пять лет спустя…

***

Аэлита, уже взрослая, почти женщина, как ей всегда говорили. А она же считала, что семнадцать лет — это так, подростковый возраст. Но всё равно от неё требовали серьёзной работы, многочасовых занятий… Она уже бежит в консерваторию, натянув в последний момент джинсы, а самой себе кажется ещё ребенком, который бежит на всех порах в музыкальную школу. Она станет пианисткой и флейтисткой, она так решила. Музыка стала ей родной ещё давно. Но было ещё что-то. Аэлита начинает вспоминать, но не помнит, как будто то воспоминание закрыто туманной пеленой. Пытается вспомнить, но не может, слишком трудно. Да и не надо, у неё времени нет. А в один из дней она увидела девочку. Точнее, студентку консерватории, четвертый курс… И она играла. Ну, играла как играла, но что-то было в её игре родное, своё. Она копалась в себе, но не могла понять, что именно. Она была веселой, смеялась, шутила, разыгрывала однокурсников. Но была какой-то знакомой. И, всё-таки, играла она хорошо. Или Аэлите так показалось? Говорят, композитор, член союза композиторов… Её брат тоже недавно туда был принят. Говорят, рабочая атмосфера. И все там свои. Но она приходила на её репетиции и… слушала, просто слушала. Ей было приятно… Или как там это называлось. Хотелось подойти и сказать: «ну, чего там, ты, похоже, ничего так играешь», но не хватало смелости. И так бы продолжалось бы вечно, как думала сама Аэлита. Вот Лита стоит в буфете, ждёт, пока ей дадут булочку с корицей. Смотрит телефон, ждёт новых уведомлений. — Эй, это ты — Аэлита? Она вздрогнула и обернулась. Точно, стояла эта девушка и приветливо улыбалась. Чёрт, что отвечать? — Да… — Мне так понравилось, как ты играла в прошлый раз! Молодец. Аэлита покраснела от смущения и отвела глаза. — И ты тоже… неплохо играешь… — Ну, я так себе, вообще-то… хочешь, погуляем после урока? Лите хотелось сказать «да» и взять скорее свой заказ, но тут… случилось что-то странное. Её сердце начало биться очень быстро. Она посмотрела в глаза девушки и вспомнила. Вспомнила. Вспомнила ангела. Что он говорил. Это было давно, пять лет назад. Она вспомнила. И Лита стояла, как ошарашенная, и не могла поверить. Значит, она тоже — избранная? Аэлита молчала. Девушка сначала была в недоумении, но потом тоже уставилась на Аэлиту. Так они смотрели друг другу в глаза, пока тётенька-официантка не крикнула: — Что вы стоите, как статуи? Берите свои булки и долой! Девушка кивнула, всё ещё не отводя ошарашенный взгляд от Аэлиты, потом взяла свою булку. — Так… ты согласна? — спустя несколько минут молчания спросила она. — Д-да… — промямлила Аэлита, и улыбнулась сквозь удивление. — Тогда… до скорого, — бросила девушка, все ещё не отводя взгляд от глаз Литы. — Пока, — сказала Лита. Что это сейчас было? Она и сама не знала.