Пять миллилитров

      Он вновь заходит в эту квартиру. Оглядывает обшарпанные стены, в очередной раз слышит просто отвратительную вонь, разносящуюся по всему жилью. В этот раз она кажется сильнее, чем обычно, но Куникида ссылается на то, что Дазай просто мог накуриться. Ноги словно сами перешагивают порог и Куникида видит безвольно лежащего на полу Дазая. «Всё таки обдолбался» — проносится в мыслях Куникиды. — Подъем, наркоша, каникулы кончились, — произносит Доппо, подходя к не двигающемуся ни на сантиметр телу. Носком туфель Куникида пихает Дазая в рёбра — тоже ноль реакции. — Уши заложило? Я сказал вставай.       Доппо вздыхает и переворачивает Дазая на спину, но в следующую же секунду жалеет об этом и со всех ног бежит к унитазу, где его чертовски сильно рвёт. Куникида видел много смертей, много трупов, но то, что предстало перед глазами сейчас — худшее в его жизни. Проблевавшись мужчина всё же возвращается в комнату. Теперь он понял, откуда был этот отвратительный запах и почему Дазай не реагировал ни на что. Он мертв.

Отрицание

«Бред. Бред. Бред.» — единственное слово, которое сейчас вертится в голове Куникиды.       Ведь этот долбоеб столько раз пытался свести счеты с жизнью и ни разу это не увенчивалось успехом, так почему? Почему он умер самой мерзкой смертью из всех существующих? Почему он умер в этой грязной квартире, весь в рвоте и дерьме? Куникида уверен, что Осаму умер от передозировки. Повсюду валялись использованные шприцы, а рука была усыпана мелкими точками с каплями подсохшей крови. Возможно, он принимал ещё что-то, помимо героина.       Сколько написано книг, сколько написано статей о наркотиках, сколько картин и фотографий, но всё это не сравнится с грязной реальностью. Доппо продолжает безысходно пинать безжизненное тело, надеясь, наверное, на чудо.

Гнев

— Блять! — наконец с злостью вскрикивает Куникида. Его губы поджаты, а своими мятыми глазами он продолжает смотреть на труп, — как ты мог! Как ты мог сдохнуть именно сейчас? Неужели тебе было настолько плевать?!       Куникида знает, что если бы Дазай сейчас мог говорить, он бы ответил «да». — Я тебя ненавижу! Ты просто кусок дерьма, Дазай! — продолжает орать Доппо, отказываясь принимать тот факт, что его крики ничего не изменят. Ничего.

Торг

      Успокоившись, Куникида обессилено падает на колени. Его трясёт, словно от сильного мороза. — Вернись, — тихо нашептывает Доппо. Он сидит на полу, голова опущена вниз, сил смотреть на него не осталось. Сердце словно поместили в тиски и сжимают, желая разорвать на мелкие частички, — умоляю, Дазай. Просто вернись.       Доппо всё же поднимает голову, вновь смотрит на Дазая. На его стеклянные карие глаза. Мёртвые глаза. Он весь бледно-синий, грязный, покрытый трупными пятнами и с исколотыми руками.       Это не иллюзия — это труп. Куникида всё понимает, но не принимает. Не хочет смириться. Конечно, он знал, что это рано или поздно случится. Что невозможно постоянно его спасать, и однажды Дазай всё же исполнит свою заветную мечту.

Депрессия

— Ну же, Дазай, открой глаза. Скажи, что это все очередной розыгрыш и шутка. Дазай!       Из глаз начинают течь горячие слезы, они обжигают щеки. Всё тело неумолимо дрожит. Его с ног до головы охватывает паника, вперемешку с истерикой.       Он потерял друга, потерял напарника, но в вместе с ним потерял себя. Дазай разрушил ту стену контроля над собой, которую Доппо строил годами. Разрушил просто появлением в его жизни.       Куникида плачет. Он очень давно не плакал, но сейчас сил сдерживать себя просто не осталось. Доппо знает, что если бы мама была жива, она бы обязательно его обняла двумя руками, приласкала, гладила бы долго по золотистым волосам, говорила, что Куникида просто влюбился не в того человека, что всё пройдёт, а Доппо долго бы плакал ей в плечо. И, возможно, всё бы действительно прошло.       Но мамы рядом нет, потому Куникиде пришлось справляться одному. И он не справился. Возможно, если бы всё пошло иначе, если бы Куникида, как и планировал, нашёл девушку, они бы вскоре сыграли свадьбу, ещё через несколько лет она бы родила ему детей и они были бы нормальной семьёй. И не рыдал бы сейчас Доппо над трупом наркомана.

Принятие

      Куникида уже достаточно много лет не курил, но сегодня особый день. Мужчина нашёл эти сигареты где-то в ящике Дазая. Возможно, они полностью пропитаны наркотиками. Плевать. — Последний раз я курил, когда работал в школе учителем, — говорит Доппо, выпуская изо рта дым, — работа была стрессовой, но потом я перешёл в агентство и в блокноте с идеалами добавил новый пунктик.       Куникида делает последнюю затяжку и тушит сигарету о бледную кожу Осаму. Трупу всё равно не больно, а пепельницы под рукой нет. — Я сжёг свой блокнот, — подрагивающим от неутихающей боли утраты голосом, бормочет Куникида, — ты. Ты уничтожил это всё. Ты уничтожил все мои идеалы, стремления к нормальной жизни, ты уничтожил во мне человека, Дазай.       Доппо понимает, насколько жалко всё это выглядит со стороны. Ему уже безразлично то, что прямо сейчас он говорит с трупом, курит непонятные сигареты, а вся его одежда провонялась отвратительным запахом. Блондин глубоко вздыхает. Он был так глуп. Любовь замылила ему глаза и не давала принять реальность. Влюбиться в наркомана-суицидника - один из худших сценариев прожитой жизни. Хуже только быть этим самым наркоманом-суицидником. — Ты был прав насчёт моих чувств, — Куникида зарывает пальцы в свои длинные волосы и тихо, обречённо всхлипывает, — я правда любил тебя.       Эти слова звучат как приговор. «Любил» сказать сейчас было так больно. И всё равно на то, что Дазай ничего не слышит. К сожалению, прежние чувства всё ещё не увяли. Сколько бы Куникида не кричал о своей ненависти. Сколько бы он не бил Дазая до полусмерти, всё всегда возвращалось к одному — спасти его. Куникида многое прощал, многое делал. Он не брезгнул, когда Дазай впервые принял наркотики, и Доппо пришлось тащить мужчину на своей спине из борделя, предварительно оплатив его долг.       Куникида каждый раз вовремя приходил, откачивал его полуживое тело, вытаскивал из петли, из реки, из наркопритона. Но всему есть предел. Дазай начал тянуть Куникиду за собой, на дно. — Я тебя ненавижу, Дазай, — шепчет он хриплым голосом и поджигает ещё одну сигарету, — и люблю.       Удивительное чувство — любовь. Ты готов вытащить предмет своего обожания из любой дыры, пойти с ним хоть на край света. Даже когда ты открываешь глаза, снимаешь розовые очки, которые, казалось, вросли в кожу, и начинаешь видеть реальность — любовь не проходит. Просто с ней приходит ненависть, эти два чувства умеют смешиваться в просто невероятную вещь. А ведь у некоторых получается заводить здоровые отношения, здоровую любовь, и если она проходит, то двое без лишних драм расстаются.       Чувства Куникиды никогда не были взаимны и он это знал. Знал, но всё равно готов был спасать Дазая в любой, даже самой хуевой ситуации. Ведь есть принципы и есть Дазай. Две совершенно несовместимые вещи. Куникида тушит вторую сигарету, в этот раз о своё запястье. Это больно и глупо, но он хочет хоть как-то заглушить моральную боль, которая словно рукой впилась в его горло, и собирается душить до тех пор, пока воздух полностью не кончится.       Доппо достаёт из кармана мобильник, набирает номер полиции. Вскользь объясняет ситуацию, называет адрес и, вытерев рукавом последнюю слезу, покидает квартиру.