Cooking Haru

      Харучие чувствовал себя выжатым. Ему было нелегко, но его не покидало ощущение, что Коконою нелегко тоже. Границы, которые Хаджиме очертил вокруг себя, не сузились с течением дней, но и не расширились — все оставалось так, как и было — все те же опоздания к ужину, те же короткие прикосновения и странные, почти виноватые взгляды. Харучие больше всего на свете хотелось узнать, в чем же таком страшном винил себя Коконой, если так на него смотрел. Но спрашивать боялся, потому что знал, что не получит ответа — точно не в ближайшее время, и что единственное, чего он может этим добиться — ухудшение и без того шаткого равновесия между ним и Хаджиме. Харучие даже пытался обговаривать это со своим психотерапевтом, но тот лишь покачал головой и, мягко усмехнувшись, сказал: «Вы же понимаете, что ни я, ни вы не сможете залезть в голову другого человека, как бы ни пытались». Харучие понимал, но легче ему от этого не становилось. Он хотел получить ответы на свои вопросы, но не знал, как это сделать, если эти вопросы нельзя было задать.       Спустя все это время он наверняка знал лишь одно: у проблемы, одолевавшей Коконоя, а следовательно, и его проблемы было имя — Сейшу Инуи. Даже притом, что Харучие достаточно долгое время уничтожал свой мозг разного рода препаратами, он все еще остался при своей способности складывать и анализировать факты. А факты были таковы, что все пошло по одному месту именно после встречи Коконоя и Инуи тогда, на празднике, когда Доракен привел его веселиться вместе со всеми. Харучие после этого уже не веселился. И это вызывало у него смешанные чувства — потому, что касалось его лично, так как влияло на Коконоя.       Несмотря на все нараставший внутренний раздрай, Харучие оставался неизменно добр и нежен к Хаджиме, но болтаться в неопределенности он больше не мог. И поэтому собирался пойти на отчаянный шаг: поговорить с ним — выложить ему все, что он думает, знает, выслушать все, что он скажет, и попытаться помочь. Успокоить. В конце концов, предложить Коконою отношения — стабильные, спокойные, в которых его будут ждать дома и в которых ему не придется переживать о том, что его сердце будет разбито.       Он вознамерился сделать это сегодня же вечером. И приготовить по этому случаю кое-что особенное.       — Привет-привет! — здоровается Харучие и машет в камеру рукой. — Как вы? У меня сегодня будет непростой вечер — я решился поговорить с человеком, который мне симпатичен, и все выяснить. И хочу специально для него приготовить блюдо, которое для его семьи кое-что значит.       Закончив рассказ, он выдыхает, потому что говорил все это практически на одном дыхании, и нервно улыбается.       — Я просто жутко волнуюсь. Поэтому, пожалуйста, расскажите мне, как ваши дела? Что случилось у вас сегодня хорошего? Как прошла ваша неделя, в конце концов? — сомкнув ладони и уперевшись ими в подбородок, Харучие принимается читать комментарии.       nakaharachuya: у нас с парнем кошка родила! четыре котенка. но о господи, Хару, разве это сейчас важно?!       Харучие зябко ведет плечами от нервозности, но улыбается такой чудесной новости.       — Здорово. Поздравляю, это же так замечательно. Что вы будете с ними делать? У меня никогда не было домашних животных, — внезапно признается он.       nakaharachuya: мы подарим тебе одного, когда подрастет)       haitani_rindou: Ран, что же ты молчишь? Сейчас ты должен сказать, что подаришь Хару любое животное, какое он захочет       kawatasouya: мне кажется, что если Риндо сейчас не замолчит, этим животным будет он. Хару, у тебя большая квартира? Риндо понадобится просторная клетка       haitani_rindou: ну что ты, Облачко, я лучше буду жить у тебя. в постели я — самый настоящий зверь хд       kawatasouya: избави, господи       Харучие смеется вместе с остальными и на несколько секунд сковавшее его напряжение отступает, и становится удивительно легко.       — Простите, у меня наверняка не очень много времени, поэтому давайте будем готовить. У меня здесь куриные яйца, удон, свиной фарш, кунжутная паста, бок-чой, бамбуковые проростки и соевое молоко. А это значит, что сегодня мы будем готовить тантанмен или кунжутный рамен.       Харучие осторожно опускает в сотейник четыре куриных яйца, заливает водой и ставит на огонь.       — Мы будем варить их около трех-четырех минут, чтобы желток не растекался, но еще и не сварился вкрутую. А пока обжарим фарш с измельченным чесноком и соевым соусом. Можно добавить немного перца чили, если любите поострее, но я не буду, — он наливает в сковороду немного растительного масла, выкладывает чеснок и спустя несколько секунд добавляет туда же фарш. — Вот так, — комментирует он, перемешивая содержимое сковороды. — Теперь соевый соус. Еще минута и все готово. А теперь пора бежать и выключать яйца.       рыбка_тайяки: а Коко не будет против гостей?       Кокосик: точно, Хару, ты бы спросил его об этом. Он ведь уже дома?       Харучие задумчиво проводит по нижней губе большим пальцем.       — Нет, он еще не приходил       Какосик: так он же часа два назад из офиса ушел, сказал, что хватит с него на сегодня. Хотя… он укатил с кем-то на мотоцикле, так что может и не домой       haitani_rindou: а ты что, ему в секретари нанимался? или в надзиратели? плохая идея, ты для этого слишком занятой       В желудке Харучие закручивается в тугой узел горькое предчувствие. Он снова суммирует факты, и то, что он получает в итоге, не нравится ему настолько, что он начинает чувствовать себя физически плохо.       Оставшаяся часть эфира проходит как в тумане. Он делает что-то механически, механически отвечает на вопросы, мечтая просто о том, чтобы этот день поскорее закончился, и чувствуя, что нервное напряжение вытягивает из него последние силы.       — Мы приготовили все, что от нас требовалось, — объявляет он, опустив дуршлаг с отваренной лапшой в кастрюлю с бульоном, — и сейчас нам остается собрать блюдо.       Харучие убирает со стола все лишнее, протирает его чистым полотенцем и тянется в шкафчик за пиалой. Телефон пикает входящим сообщением от Коконоя. Он поворачивает голову на звук, чуть вытягивая шею и чувствует, как земля уходит у него из-под ног, а к горлу подкатывает тошнота.       «Я задержусь сегодня, много дел.»       Пиала выскальзывает из его рук и падает на кафель, разбиваясь вдребезги с громким звуком. Сердце Харучие, в отличие от нее, разбивается неслышно. В груди становится холодно и пусто, стук сердца сменяется оглушающей тишиной.       — Ой, наверное, я слишком волнуюсь, — собирая осколки в совок, комментирует он, силясь улыбнуться. Видимо, все получается, потому что все дружно подбадривают его, и даже Майки выдает что-то шуточное о том, что было бы неплохо, если бы Хару не перебил всю посуду, потому что человек, которому он собрался признаться сегодня, не станет есть еду прямо из кастрюли, да и Коко прибежит хоть с другого конца Токио и сразу начнет считать убытки и скорее всего прибьет его за разбитые тарелки.       Харучие на это лишь нервно, через силу смеется, отворачивается к мусорке и только в этот момент позволяет себе расслабить лицо. Осколки летят в ведро с тихим звоном, Харучие тяжело выдыхает. Вытерев руки, свайпает, убирая сообщение, и переворачивает телефон экраном вниз. Расправляет плечи и делает глубокий вдох…       Как только эфир заканчивается, он выворачивает пиалу с раменом в мусорное ведро. Отправляет туда же ненужные теперь продукты — это расточительство, но он чувствует себя таким злым, обиженным и несчастным, что это приносит ему облегчение — настолько сильное, что на глаза наворачиваются слезы. Открывает кран, принимается мыть посуду и за шумом воды и мыслей в своей голове не сразу слышит настойчивую трель дверного звонка.       Дрожащими пальцами проворачивает замок и дергает за ручку, отпирая. Смотрит на оказавшегося за дверью Рана и изо всех сил стискивает в руках кухонное полотенце, потому что его всего трясет, и кажется, что больше он просто не выдержит. Ему больно, ему так больно, что он, кажется, вот-вот задохнется. Но в то же время он чувствует облегчение, потому что теперь он не один.       Ран делает шаг внутрь квартиры, мягко обхватывает его запястье и порывистым движением тянет на себя. Прижимает — крепко, но нежно, окутывая теплом и собственным запахом и как будто впитывая в себя все то, что терзало Харучие все эти нескончаемо долгие десятки минут. Харучие утыкается носом в его грудь, прикрывает глаза, дышит в ритм с мерным дыханием Рана и чувствует, как затылка касается теплая изящная ладонь. Ран медленно гладит его, прочесывая пальцами розовые прядки, и то и дело осторожно касается губами макушки и лба, нашептывая успокаивающие слова.       Запоздало хочется спросить Рана, почему он здесь, но едва Харучие собирается сделать это, как до него наконец доходит: он не был единственным, кто барахтался в невзаимности все это время. Внимательный, чуткий, бесконечно добрый и милый — даже зная все о том, что происходит в его жизни, происходит между ним и Коко, Ран всегда был рядом. И рядом сейчас. И это бьет по нему так, что практически вышибает дух.       Харучие не хочет ничего говорить — ни как ему теперь от этого понимания больно, ни, тем более, как ему жаль. Просто сильнее жмется к груди Рана и, всхлипнув напоследок, со всеми теми крохами любви и привязанности, еще оставшимися в его разбитом сердце, крепко обнимает его в ответ.