Наука, так сказать

All we see is light for forever 'Cause the sun shines bright for forever Like we'll be alright for forever this way Two friends on a perfect day...

"For forever" из "Дорогой Эван Хансен". Песня, созданная для Джейса и Виктора

Обезболивающее действовало, и наконец-то свободное тело было живым и невесомым до головокружения. Получалось выпрямиться, чуть ли не бежать, и Виктор улыбался, шагая вперед не выбирая дороги, от госпиталя, где перешагнул свой последний рубеж. Раньше он боролся и терпел боль, теперь ему разрешили боль не чувствовать, потому что борьба завершилась. Ему больше ничем не могли помочь.  Он почти не ощутил лестницу под ногами, взлетел наверх и остановился в портале над дамбой, где тихое эхо падающей воды металось между стен, как стая невидимых бабочек. Солнце грело его закрытые глаза, и под веками проступали расчеты и чертежи, как симпатические чернила на нагретой бумаге. Насосной станции здесь давал энергию его паровой двигатель. Самый обыкновенный: вода нагревается, перегретый пар давит на поршень, и тот приводит в движение механизм. Но для эффективной работы нужен вакуум — если бы пар нашел себе другой выход, то движения бы не было — и его новаторством стал более надежный вакуумный насос и конденсаторы. Он не придумал бы их, если бы мог таскать тяжести и махать киркой, если бы мог толком ходить — он просто ходил бы за чистой водой на Антресоли, как все. Эти «если бы», все его безнадежные желания кипели и клубились внутри, и давление этого пара двигало его вперед. Но если бы он мог бегать, драться, танцевать! Он думал, смерть его не пугала, а потом зарево золотых крыш этого неотразимого города, их с Джейсом совпавшие расчеты и шея Кейтлин, когда она убирает за ухо волосы, обжигали ему глаза невыносимой, счастливой, страшной красотой. Он не должен хотеть ничего этого, а жизнь дразнила его каждый день. Не стискивай соломинку, не делай ей больно… Почему с ним это случилось? Почему с другими не так, а с ним — да? Почему? Это слово рвалось наружу воплем такой бессмысленной ярости, что трещали ребра. Поэтому он не позволял себе думать о своем состоянии, чувствовал: если выпустить это наружу, он сотворил бы что-то ужасное, продал бы душу, как в страшных сказках. Вместо этого он заключил другую сделку, сам с собой: да, ты умрешь, нет смысла об этом думать и спорить, используй то, что имеешь, и тогда после тебя хоть что-то останется. И он использовал, и думал, это была победа, сила.  Но почему он должен принимать это, почему, почему? — Виктор? Он вздрогнул и очнулся.  Джейс остановился на ступеньках, с очевидным вопросом, неотвязным как тень, и Виктор опередил его очередное «ты в порядке?»: — Ты собирался к госпоже Медарде. Как прошло? Джейс мрачно усмехнулся. — Мне ничего не светит. — Он подошел к порталу и присел на выступ арки напротив Виктора. — Я пригласил ее на празднование Юбилея в порту, и она сказала, что ее уже позвал кто-то другой. Вроде ей правда было жаль, но может, это я сам себе придумал. И он смущенно потер переносицу. Жест фокусника, отвлекающий внимание: следите за руками, ведь там на самом деле ничего нет. Не заметьте, что в нем есть еще больше, чем на первый взгляд. Больше серьезного, больше чувств. И Виктор со стыдным удовольствием позволил себе злорадство: неужели даже ты иногда не получаешь, что хочешь! — Мне очень жаль, — сказал он вдвойне искренне.  Они замолчали. Тишина была смертью: умолкают голоса, имя называют все реже, стихает рокот сломанного мотора. Назло собственным тормозящим шестеренкам Виктор научился вылавливать звуки повсюду: шорох грифеля по бумаге в лаборатории, далекий гул улицы за стенами Академии, шелест бегущей воды. Кашель был не страшным, наоборот: в детстве, просыпаясь ночью в тишине, Виктор оцепенело прислушивался и выдыхал только когда со стороны родителей доносился кашель. И всматривался в их спящие силуэты, чтобы увидеть, что они дышат. Сейчас Джейс точно так же смотрел на него. Виктор вдруг вспомнил уличного кота, которого хотел покормить в детстве, но ему запретили, ведь иначе кот привыкнет и будет рассчитывать на них, а они не могут взять его себе.  «Прогони его, пока он не привык». А может, это бы стоило того? Может, кот выбрал бы привыкнуть и пострадать, но поесть в тот раз?  Виктор сказал, только чтобы прервать тишину: — Раньше в воде здесь было столько химикатов, что это были скорее токсичные отходы, чем река. Но дети там играли и плавали… Сейчас вода чистая, но, похоже, никому не нужна.  — Неправда, — мгновенно возразил Джейс. — Она ведь течет дальше, ее пьют, и… Ты это сделал. Я знаю, что дамба твоя. Хеймердингер сказал.  Джейс явно хотел спросить, почему сам Виктор не сказал ему, и Виктор не знал ответ. Ему до смешного нравилось, что у него есть свои достижения, никому не известные, спрятанные по городу, как детские секретики в песке. Как будто если они не связаны с ним, то протянут дольше, чем он. — Ты хотел изобрести что-то в детстве? — спросил он Джейса. — До хекстека.  Тот улыбнулся: — Все, что будет делать за меня дела, чтобы я не отвлекался от хекстека. А ты? Планер, способный взлетать с воды, оконные фильтры, линзы для проектора без искажения… Виктор перечислял и сам удивлялся, что до сих пор помнит все это, видел те старые чертежи на обороте уже исписанных листков, заметки на полях книг из своего детства, и все это было как стая еще живых и счастливых котят, которые не переживут идущую зиму. Он давно перестал работать над теми задумками, слишком незначительными или слишком грандиозными, но иногда добавлял пару цифр там или перерасчет тут, подкармливал их. Он покачнулся, вдруг потеряв равновесие даже сидя, ухватился за стену и выдохнул: — Ты их закончишь? Джейс кивнул очень, слишком серьезно и перечислил сам для себя, дернувшись как будто в поисках карандаша и бумаги: — Мотор, фильтр и оптика. Конечно. Может, без боли ему и сил не полагалось, потому что Виктор с трудом открыл глаза, чтобы слезы не потекли через край. Он думал, что не боится смерти… Ему нестерпимо хотелось выдохнуть правду, сказать Джейсу, как же страшно ему было на самом деле, но поделиться этим значило умножить страх, а не поделить. Виктор пробормотал только: — Спасибо. Снова повисла тишина, сгустилась уродливая клякса “ты в порядке?”, и Виктор сказал: — Я никогда не был на Юбилее.  В прошлый раз он был слишком маленький, а до следующего, через четверть века, не доживет. Он хотел в шутку добавить, что из него плохая замена госпоже Медарде, но Джейс его перебил: — Пойдем! *** Юбилей был праздником моря и его даров, от рыбы до иноземных редкостей. Он праздновался редко, раз в двадцать пять лет, и город наслаждался моментом: нарядные толпы гуляли между палатками и прилавками, купаясь в диком смешении науки и лжи под мелодии шуримских арф и шанти билджвотерских контрабандистов, смотрели на чучела морских монстров и макеты кораблей, на карты чужих стран и карты таро, в хрустальные шары и на кристаллографические схемы. На пирсе впереди Виктор заметил горяще-белый силуэт советницы Медарды, пребывавшей в обществе кого-то из Ферросов. Это был тот самый пирс, с которого во все стороны видно только море. Любимое место Кейтлин. Виктор и Джейс отвернулись оттуда единым порывом и нырнули в толпу, набивали карманы ракушками с ионийских пляжей и склянками с чаем из кракен-лилий, ели и пили столько, что горло заболело от перца, а пальцы склеивались от сахарной пудры, и от запахов соли и специй даже воздух казался съедобным.  — Видал такого челюстозуба? — Сколько за десять раковин? — Улов свежайший! — Хотите узнать будущее? Виктор выхватил из гула голосов этот вопрос. Доктор не назвал ему определенный срок, только “Год. Возможно меньше”. Это было смешно: он всю жизнь провел в обществе точных цифр, а для самой этой жизни точного числа не нашлось. Но сейчас он подумал, это даже приятно: в его будущем до сих пор еще есть загадка. Ему есть о чем спросить предсказателя. Сколько мне осталось?  Виктор шагнул в красную тень палатки. Гадалка улыбалась ему одними глазами, в их черно-золотой кошачьей глубине дрожали блики. Она подняла со стола колоду карт и спросила с сильным акцентом: — Какой твой вопрос? Пожалуй, на нем можно испытывать всех этих якобы волшебников: по нему пока еще не скажешь точно, что он не жилец, а для дела он мог бы улыбаться пошире, и… Сколько мне осталось? Золоченые грани карт сверкали, как лезвия.  — К успеху ведет трудный путь, и стоит он дорого, — длинные черные ногти гадалки стучали по россыпи золотых монет на первой открытой карте. — Кто знает, не придется ли отдать за него все, что есть?  Виктор слушал молча, бесполезно держа наготове свой скептицизм, которому не к чему было придраться в этом слишком размытом пророчестве. Черные когти подцепили следующую карту, перевернули. — А! Эта выпадает тому, кто ищет то, что под носом. Что уже нашел. — Гадалка щелкнула пальцами, и Виктор вздрогнул, вынырнув из нервных воспоминаний про свои последние расчеты. Что он не заметил в них, что мог пропустить? С третьей карты белыми бликами брызнула россыпь клинков. — Боль, — кратко сказала гадалка и вдруг улыбнулась: — Но она тоже однажды кончается. Виктор как со стороны услышал свой смешок. Пожалуй, он получил ответ на свой вопрос. Джейс от карточных гаданий отказался, но не устоял перед пророчеством повкуснее: проглотил оглушительно черный кофе со специями и вручил чашку провидице. Его будущее звучало ожидаемо: горная гряда, знаменующая успех, фиалки с любовными обещаниями, развернутый свиток в знак новых открытий, а еще там были русалки, стрелы, звезды… Джейс слушал на удивление без энтузиазма, указал на оставшееся без толкования пятно: — А штангенциркуль что значит? Брови гадалки взлетели под самую вуаль. — Это дракон с открытой пастью! — сказала она почти оскорбленно, и его значение они не узнали, потому что смеялись так, что кофе чуть не пошел носом.  Золоченые карты сверкали в отблесках праздничных фейерверков, смех и музыка гремели так, как будто мир был бессмертным, и русалки и циркули в кофейной чашке и правда значили что-то. Виктор посмотрел Джейсу в глаза. У тебя нет девушки, а у меня нет будущего, но мы здесь, и мы все равно смеемся сейчас! Он сам не заметил, как смех перешел в кашель, как Джейс в страхе поймал его за плечо и спрашивал: — Ты в порядке? Виктор вытер из-под носа кровь, мотнул головой и впервые не соврал, ответив: — Все хорошо.