Дождь в июле

На разогретом жарким летним солнцем асфальте, минуя крохотные выбоины, скакал воробей. Коричневато-серые перья его подрагивали, изредка щелкал клюв. Выброшенные мимоходом крошки, засыпавшись в трещины, медленно редели. День стоял душный. Затылок пекло даже через фуражку. Под китель, приклеивая только утром выглаженную рубашку к изнывающему от жары телу, то и дело ныряли увесистые капли пота. Бляха тугого ремня больно давила на живот. Рудольф в очередной раз промокнул мощный лоб давно влажным платком, обернулся на выложенное из стекла здание и пошагал к небольшому квадратику рубки, по общему безмолвному согласию ставшей местной курилкой. До конца перерыва оставалось меньше получаса. Болела голова. Утром он встал не с той ноги, да и спал, мягко говоря, отвратительно: всю ночь крутился так, что простынь вскоре оказалась погребена под упавшими на пол подушками. Забыл выпить обезболивающее. Или, может, не захотел. Вспомнить уже не выходило. Рудольф опасался того количества таблеток, что приходилось ему пить в последние дни. Мигрень, бессонница, слабость… Он будто погружался в плотный, вязкий кисель, и мир постепенно делался для него далеким и чужим. У рубки курил, запрыгнув на край давно позабытых строительных плит, Йонас, его уже бывший сослуживец — единственный человек, общение с которым не ограничивалось рукопожатиями. Китель его, обвязанный ремнем на манер отведенной вбок шторы, лежал рядом. На водруженной сверху фуражке блестели металлические крылья. — Как тебе сауна? — гнусаво спросил Йонас и чуть улыбнулся, обнажая неровный ряд желтоватых зубов. Сколько бы ни корпел он над ними, цвет их по-прежнему оставлял желать лучшего. — Сочувствую пацанам на плацу. Рудольф неоднозначно повел головой и прислонился к плитам, прячась в небольшую, но все же тень. Брат Йонаса, как мог он знать по многочисленным его россказням, готовился к зачислению в бундесвер и сейчас, скорее всего, под вопли какого-нибудь крикливого офицера бежал очередной кросс. Сочувствия это не вызывало. Рудольф считал, что маршировать под дудку и изредка бряцать оружием много легче, нежели ежедневно вздымать в воздух гигантские машины. Йонас предложил сигарету. Рудольф отказался и, сощурившись, стал глядеть на переливы лучей в скругленной крыше недостроенного аэропорта. Раздетые по пояс и загорелые до красноты рабочие что-то кричали друг другу с лесов, а внизу, щеголяя ярко-оранжевой каской, бродил прораб. Он напомнил Рудольфу их бывшего командующего — изредка что-то вякал и строил недовольную рожу, стоило кому-нибудь указать на просчет. Рудольф не слышал отсюда, но точно знал, что говорил тот нечто вроде «приказы не обсуждаются» и «юнцов не спрашивали». А после отходил, снова мельтеша огоньком каски, а рабочие качали головой и делали по-своему. После, когда все окажется верно, прораб запишет эти заслуги на свой счет и будет таков. — Слышал, ты переводишься, — начал Йонас, заскучав. — Ухожу, — поправил Рудольф, поморщившись от звука собственного голоса. Он не разговаривал с самого… вечера, кажется. Или даже со вчерашнего обеда, когда просил в автобусе расчет картой. Да, вероятно, так оно и было. — Куда уходишь? — продолжал любопытствовать Йонас. — Сюда. Рудольф криво усмехнулся и снова поморщился. Смех свой, пусть даже такой короткий, он слышал аж с неделю назад. Он нравился ему еще меньше, чем голос — сипловатый, как будто наждачкой по железу водят. Йонас понимающе хмыкнул и кивнул. Объект этот, лишь временно отданный для муштры новобранцев, еще недолго сулил быть базой. После, когда рабочие справятся, а прораб наконец перестанет мельтешить оранжевой каской, все здесь станет таким, каким и задумывалось — шумным и полным надежд приехавших то ли в отпуск, то ли навсегда иностранцев. Рудольфу, с охотой схватившемуся за возможность бумажной работы вместо учительства, полагалось сменить локацию следом за Йонасом и прочими, чьи имена он до сих пор путал, и отправиться просиживать штаны до пенсии на другой объект. Но ему не хотелось. Он работал здесь целый год и уже выучил все подходящие маршруты метро и автобусов, знал, в какой забегаловке перекусит по дороге, чтобы не заморачиваться с ужином. Знал, в какой магазин зайдет, что купит, с какой полки и по какой цене это возьмет. Обзавелся даже скидочной картой и изредка, если было не лень, собирал купоны. Он знал, сколько платить за аренду и насколько выкручивать счетчик на батареях зимой, чтобы укладываться в намеченную сумму. Знал, что квартиру и работу разделяют ровно полчаса пути с максимум пятиминутной помаркой на столичные пробки. Предполагал, что пора бы обзавестись велосипедом, чтобы сократить это время до двадцати минут. Новый объект был чем-то смутным, выбивающимся, пугающим. А Рудольф терпеть такое не мог. После войны он предпочитал знакомую конуру блистающей роскошью неизвестности. Гипербола, конечно, но смысл понятен. Рудольф не сказал бы, что нынешняя жизнь представлялась ему чем-то радужным, но он ее хотя бы понимал. А в его возрасте этого было достаточно. Бушующие волны молодости схлынули, и осталось только это. Он собирался перейти в гражданскую авиацию — ее он тоже хорошо понимал. Роль эта немногим отличалась от той, что принимал Рудольф на себя в горячих точках. Он не сбрасывал бомбы, не решетил вырытые талибами окопы, не куражился с врагами в воздухе, стараясь заманить их в ловушку. Он был обыкновенным пилотом-разведчиком, большую часть времени проводящим в штабе и инспектирующим новоприбывших по вопросам техники. Это не значило, что ужасы обошли его стороной. Но об этом вспоминать не хотелось. И Рудольф, за многие годы научившийся с удивительной легкостью отключать сознание, и не вспоминал. — Тебя будет не хватать, — задумчиво проговорил Йонас, засовывая окурок в небольшой стык меж плит. — Рожи твоей угрюмой — тоже. Рудольф сдержанно улыбнулся, отлип от плит и, поправив сбившийся ремень и пожелав Йонасу удачного дня, снова шагнул под солнце. До конца перерыва оставалось десять минут. Рудольф взглянул на безоблачное васильковое небо и продолжил бродить по задворкам будущего аэропорта. Он походил на привидение, разве что цветом был посмуглее: бессмысленно шатался из одного угла в другой, стоял там и сидел здесь, курил тут. Он возникал из коридоров, точно тень, пугая забредших не туда юнцов или даже сослуживцев, появлялся из ниоткуда и исчезал в никуда, чтобы затем вынырнуть с другого конца базы, точно бы ему были известны цверговы проходы в стенах. Так проходил каждый его перерыв — вдали от шумных бесед и планов на вечера и недели. Рудольф обуславливал свой подход желанием размять ноги и, может, даже себе привирал, когда думал об этом. В самом деле… зачем ему было оставаться с другими? Ему было не о чем говорить. Не на что строить планы. Вся жизнь его походила на отточенный механизм, программу, принцип которой заложили много лет назад, и он не хотел вносить в нее корректив, опасаясь сбоев. Шестеренки и без того крутились скудно. Особенно последние дни. Он заканчивал в шесть. Минута в минуту вставал, разложив бумаги по местам, оставлял китель, ремень и фуражку на пластиковой вешалке, притащенной Йонасом с прошлой базы, накидывал поистрепавшуюся кожанку и уходил через самый дальний ход, чтобы не натолкнуться на предложения пропустить по пинте пива. Всякий здесь знал, что в ответ получит очередной отказ, однако попытки все не прекращались. Рудольфу думалось, что это местная забава — донимать его в надежде на колкость. Пару раз он, кажется, даже видел, как кто-то ставил десятку, что заставит его огрызнуться. Его это не заботило, пока способы оставались в пределах разумного. Так что почасту он просто молчал. Как, впрочем, и большую часть времени на работе. Далее был автобус. Он приходил в десять минут седьмого с редкой погрешностью в две-три минуты. Обычно по ним удавалось отследить, есть ли пробки. Это позволяло скорректировать дальнейшее расписание. Если ответ на предыдущий вопрос был отрицательным, то все шло по стандартному сценарию. Если положительным, то Рудольф коротал время до следующего поезда на S-Bahn в ближайшем футбольном пабе с невысоким бокалом пива и мойвой в кляре. Последнее обычно значило, что ужинать он не станет. По Митте метро двигалось быстро и часто. По синей ветке Рудольф доезжал до станции Бельвю, мимо хорватского ресторана (в случае, если автобус не опоздал, он задерживался там поужинать) шел до Бартнингаллее, вусмерть уставленной машинами, отыскивал поросшую лиственницами тропинку до одной из трех идентичных коробок и, наконец, ровно в половину восьмого оказывался в квартире. За тот год, что он тут жил, та мало претерпела изменений. Ненавистный Рудольфу арендодатель даже, порою без предупреждения заскакивая проверить трубы или прочую мелочь, вслух поражался стерильности жизни своего клиента. Любой другой, говорил он, давно бы заставил квартиру если не мебелью, то дорогими сердцу безделушками. Однако единственным, что могло выдать присутствие Рудольфа здесь, были шкаф и скудный набор в ванной. Все остальное было тем же: ужасные серые подушки на черном диване лежали в том же порядке, в котором и оставил их арендодатель; умощенный на подставку телевизор стоял будто бы и нетронутый и являл собою скорее зеркало; индукционная плита была в безукоризненном порядке, и даже многочисленные растения на совсем крохотной лоджии не завяли. Арендодатель никогда не заходил в спальню, иначе бы и тамошнее убранство не побрезговал прокомментировать: лампочки в двух лампах на тумбах горели как новенькие, а матрас на широкой кровати, вот уж год изнывая под практически сотней кило, едва продавился в одном лишь месте — у самого края, словно спал Рудольф исключительно там. Многочисленные полки стояли пустыми. Только оставленный прошлыми жильцами декор, вроде ваз из «Икея» и дешевых ароматических свечей оттуда же, пылился по углам. На длинной полке в лоджии лежала стопка старых, пожелтевших от времени и солнца книг, и это, пожалуй, было единственным, к чему Рудольф хоть как-то прикасался. Помнится, месяца три назад, он, мучаясь от бессонницы, взялся читать Ремарка, да так и заснул, притулившись под выставленный туда же, на лоджию, торшер. И спал он крепче, чем от всяких таблеток. А потому решил, что Ремарк слишком уж действенное и опасное средство. Сегодня читать уж точно не было сил. Рудольф сунул пропотевшую рубашку в бельевую корзину, аккуратно повесил кожанку в небольшую гардеробную, являющую собой встроенный раздвижной шкаф, выпил целый стакан воды и молча уцепился за вкрученный в стену турник. Мойва в желудке явно запротестовала, но Рудольф мало обратил на то внимание. Последующий час он провел за тренировкой — потягал десятикилограммовые гантели, отжался раз эдак пятьдесят в два круга, с полторы минуты проторчал в планке, придя к выводу, что пора бы помыть пол, в тотальной тишине еще повисел на турнике и наконец отправился в душ. Ровно в девять. Еще полчаса, и можно будет ложиться. Если повезет, уснет к одиннадцати. Рудольф не сказал бы, что спорт был для него чем-то значимым. Он не приносил ему ни удовольствия, ни неудобств. Он просто… был. И хорошо помогал скоротать время. Особенно в выходные, когда Рудольф, без будильника проснувшись по привычке в семь и ни минутой позже, отправлялся на двухчасовую пробежку по утренним сумеркам. После возвращался, наспех готовил салат или вроде того и с нетерпением принимался ждать, пока день подойдет к концу. Во второй выходной вместо пробежки была долгая прогулка — Рудольф просто шел, а после обнаруживал себя в Тиргартене или Моабите, откуда возвращался самым дальним маршрутом. И этими нехитрыми махинациями снова, как и в предыдущий день, бесполезные сутки оставались позади. Не то чтобы Рудольф считал полезными какие-то другие сутки. Он вообще, честно сказать, ничего ничем не считал. Кроме тех коротких рабочих суждений в нем не было ничего, за что бы удавалось уцепиться. Теперь, по крайней мере. Но Рудольф мало помнил себя тогдашнего. Даже не знал, что это значит — тогдашний. И узнавать не стремился. Он отзанимался, выпил остатки выдохшегося теплого пива, что нашел между горшками на лоджии, полил цветы, сверившись с приклеенным к оконной раме календарем, и обессиленный улегся в постель — на самый ее край, где матрас чуть продавился. Со стороны Рудольф был похож на Ленина в мавзолее — натянутое до живота одеяло, руки вдоль, ровная линия тела, обращенное к потолку серое лицо. Попеременно по тому проезжали полоски света, что бросали автомобильные фары через незашторенное окно, и лишь изредка Рудольф распахивал глаза, на настенных часах отсчитывая утекшее время. Тело его немело, программа стиралась, а сон все не наступал. В голове стоял гул тишины, глаза привыкали ко тьме. Легкие судороги дергали ногу. Часовая стрелка перевалила за одиннадцать. Рудольф подождал еще полчаса, а после отточенным за последнюю неделю жестом сунул руку в крохотную прореху прикроватной тумбочки. Таблетки заглотил, не запивая. И снова принялся ждать. Он ни о чем не думал. Вместо мыслей мелькал туман — с тех пор, как он вернулся с войны, он становился все крепче, все плотнее стягивал свои клубящиеся войска. У Рудольфа не было сил сопротивляться, так что он просто принял как должное тот день, когда кроме тумана в нем ничего и не оказалось. Он знал, что рано или поздно этому суждено случиться. Это не было ПТСР или прочими болячками, коими так изобиловали медицинские книжки его бывших сослуживцев. Рудольф судил сам. Он мало верил словам психиатра, с которым виделся лишь раз — в ту неделю, когда пустыня вокруг разверзлась, и самолет их, битком набитый позабытыми ветеранами, переправился через половину Европы. Он был здоров — и физически, и морально. И, пусть в голове случалось мелькать ужасающим картинкам раскуроченных тел, Рудольф считал, что жаловаться не имеет права. Многим повезло гораздо меньше. Кому-то вообще не повезло. Он рывком перевернулся набок, словно солдат в строю, вперил пустой взгляд в шкаф и стал ждать, пока таблетки подействуют. Второй его излюбленный способ коротать дни все чаще давал сбои. И Рудольф решительно не знал, что с этим делать.