Дождь в июле

Воскресное утро выдалось замечательным. У Бранденбургских ворот столпилось столько народу, что и вздохнуть бы не вышло. Даже у любимого фудтрака, разукрашенного под ядрено-красную сосиску с волной горчицы, собралась нехилая очередь, желающая не столько позавтракать, сколько опустошить гигантский холодильник с прохладительными напитками. «Адлон» сиял. Вряд ли мог не сиять, впрочем. Элитные машины, приняв на пассажирские места знойных красоток, отъезжали от него практически безостановочно, направляясь — в этом не было ни малейших сомнений — на Кудамм. В посольства спешили серьезные дядьки с портфелями. Со стороны университета шли разволнованные приближающимися семестровыми экзаменами студенты. Пестро разодетые туристы-зеваки оголтело переговаривались на невероятной смеси языков и крутили головами в поисках интересностей. Тихо играла заводная музыка — неподалеку какой-то аниматор демонстрировал чудеса обращения с мыльными пузырями. Фишналлер, спрятавшись от палящего солнца под леденцовой расцветки зонтиком, с наслаждением жевал еще прохладный бланманже на миндальном молоке. Стоило заказать начинку из ежевики, но у Джона она, как назло, закончилась. Доставать его Фишналлер не стал — тот едва успевал обрабатывать тысячу и один запрос на кока-колу или фанту. Погода стояла прекрасная — солнце жаркое, ветер несильный и бодрящий; в воздухе еще ощущалась влажность вчерашнего мелкого ночного дождика. Даже цвета казались ярче. Небо походило на искрящийся аквамарин, а редкие мазки вихрящихся облаков превращали его в подобие поздних работ Моне. Раскаленный асфальт мерцал, словно лоснящийся гудрон, а тихо шелестящие кроны лип сделались зеленее студента перед первой сессией. Настоящая мечта для прогулки, и Фишналлер не мог нарадоваться, что в расписании его, к концу летнего семестра становящимся все плотнее, нашлась прореха для вылазки. Кондиционеры в университете работали отменно, большие окна с охотой пускали всякие порывы ветра, однако это не могло заменить настоящий променад. Особенно сейчас, когда погода изо всех сил уговаривала вылезти из своих нор. Даже студенты не удержались, а ведь они, как известно всякому, один из самых ленивых народов на Земле. Прохлада приятно задувала под белесый шелк наспех заправленной рубашки. Фишналлер не утруждал себя ни галстуками, ни хотя бы двумя верхними застегнутыми пуговицами, отчего особо древние коллеги его, за руку поймав во время окон между парами, настоятельно рекомендовали вернуться на занятия. В какой-то момент подобное стало случаться настолько часто, что тут же сделалось местной шуткой. Отныне и комнату отдыха Фишналлер не мог посетить без смешливых уколов в сторону его внешнего вида. Не то чтобы он был особо против — порою находились настоящие бриллианты в подколках. Разве что брюзжащий старик Мольтке, ровесник обоих Гумбольдтов, что великанами охраняли вход в университет, всегда говорил всерьез. Без него, впрочем, было бы скучно. Приторность быстро надоедает. Мед без капли дегтя становится обыденностью. А так, выслушав лекцию о неподобающем для преподавателя виде, Фишналлер еще больше радовался компании добряка Берга, декана кафедры экономики, и увлеченному щебетанию фрау Лене, что читала лекции по истории искусств. И Берг, и Лене стали первыми и в какой-то мере последними, кто отнесся к нему хорошо в первые дни работы. Фишналлер, переехавший из далекой и — тут-то и возникали недоброжелательные шепотки за его спиной — богатой Баварии, совершенно не понимал, как влиться ему в новую столичную жизнь. И дело было не столько в быту, сколько в общении. Он вполне мог строить знакомства и там, на родной земле, делал то отменно, однако все его собеседники доселе ограничивались четким параметром в двадцать пять — тридцать лет. Стартовая линия местной когорты зачиналась от сорока пяти и стремилась в бесконечность, к Мольтке. Фишналлер больше не мог хлопнуть кого-нибудь по спине и предложить выпить пива на выходных. Нет, конечно, никто ему не запрещал, однако очень многих его коллег от рассыпания в труху отделял один лишь тот злосчастный хлопок. Это не значило, что он не завел знакомых. Фишналлер стал водиться с теми, кого встречал на многочисленных выставках и пьесах. Они помогали хорошо провести время вне стен университета, однако внутри него Фишналлер по-прежнему общался лишь с Бергом и Лене. И такая ситуация его крайне не устраивала. Он привык, что на всяком месте есть те, с кем он может скоротать свободные минуты за приятной беседой. Славная порция бланманже закончилась. Фишналлер салфеткой промокнул слипшиеся от холодящей сладости губы, чуть ли не залпом выпил прохладный лимонный чай и, оставив полагающиеся чаевые наконец разделавшемуся с заказами Джону, неспешно пошагал в сторону Бранденбургских ворот. Через них он надеялся выйти к Тиргартену, в густой тени деревьев и многочисленных памятников прогуляться до Колонны Победы и, если повезет застать пустые столики в столь погожий день, отобедать в кафе «Виктория» — его любимом с тех пор, как миловидного вида шеф-повар стала стабильно посылать ему амисбуш. Да и в целом Тиргартен был для Фишналлера знаковым местом — он был первым, что увидел он в Берлине, проснувшись посредине второй федеральной трассы. Тогда стояла глубокая ночь, водитель скрипел у капота, тихо ругаясь себе под нос, а по обеим сторонам от широкой дороги громоздились многочисленные деревца. Слабо тянуло влагой и илом местного озерца Фаулер, тускло мерцали меж пушистыми кронами огоньки евангелистической церкви. Это завораживало, словно диковинное магическое представление. Удивительно было спустя многие часы езды по каменным джунглям столицы увидеть нечто настолько… живое, дышащее. Фишналлер, разлепив глаза, глядел на него до тех пор, пока следом за хлопком водительской двери не раздался знакомый приглушенный рокот. За минуту до того, как снова задремать, Фишналлер подумал, что просто обязан проникнуться этим местом настолько, насколько то вообще возможно. Его отныне родной район — Пренцлауэр-Берг — тоже изобиловал парками, зелеными игровыми зонами, многочисленными скверами и просто растениями, добродушного вида местными жителями посаженными в аккуратные клумбы. Но это было… другое. Весь Панков напоминал сад с редкими вкраплениями невысоких домиков, точно бы лесные нимфы сделали одолжение и пустили людей пожить под их крылом. Тиргартен же представлялся Фишналлеру иначе. Разросшийся посреди города лес напоминал проклюнувшийся меж асфальтных трещин цветок. Фишналлер вынырнул с тропинки на кольцевую дорогу перед Колонной. Столики в «Виктории» оказались забиты под завязку, хотя и то удалось разглядеть с трудом — в такой день каждый уважающий себя турист вышел на прогулку, и все свободные дорожки наводнились мельтешащими макушками. Фишналлер печально вздохнул и свернул в сторону ведомства. Грозная скульптура Бисмарка, в лавине солнечных лучей отдающая зеленым, магнитом притягивала особо дотошных зевак. Фишналлер, так облюбовавший Железного Канцлера в первые свои недели столичной жизни, под насмешливые взгляды туристов отвесил ему шутовской поклон и пошагал дальше, за изумрудного цвета спину, где за невысокими медными ограждениями крылись многочисленные мелкие дорожки. О многих из них туристы и не слыхивали. Это было на руку — меньше пробок, меньше матерей с латте и колясками, меньше щелканья затворами дешевеньких камер. Почасту дорожки, которые избирал Фишналлер, и дорожками-то назвать не выходило — то были чистой воды тропинки, какими они и должны были быть в изначальном значении слова. Вдавленная немногочисленными ботинками трава и буерак по обеим сторонам, при любом неосторожном движении грозивший остаться напоминанием в виде сыпи — мало кто сюда сунется. А потому совался Фишналлер. Он неспешно вышагивал вдоль раскидистых деревьев, а потом вдруг замирал и обращал лицо к небу, где за густо разросшейся листвой светило полуденное солнце. Далеко в кронах шуршали белки и переговаривались о чем-то своем невидимые птицы. Ветерок доносил звонкий детский смех, редкий лай вырвавшихся на прогулку псов и гул газонокосилок у ведомства. Остро пахло травой и землей. Пару раз Фишналлеру показалось, что на нос и на веко ему капнуло нечто крохотное и влажное. Но он быстро переставал об этом думать. В голове было полно всего. Послезавтра, минуя выходной, ему предстояла лекция у первокурсников — самое сложное из его работы, если так подумать. Даже бюрократические издержки не так сильно тяготили Фишналлера, как весьма высокая вероятность облажаться. Он уверенно держался с новыми знакомцами, когда количество их не превышало хотя бы десятка, а тут… Одно неверное слово или неосторожный жест — и он навечно обременен глупым прозвищем. А такие вещи, как известно, распространяются быстрее бубонной чумы. И все же Мольтке в одном был прав — Фишналлер был слишком молод для преподавательства в университете. Только недавно, в конце весны, ему стукнуло двадцать девять — возраст, в котором принято прожигать жизнь в пабах или поездках по Европе. А он предпочитал, как говаривал его отец, чертовых писак и лежащих глубоко в земле диктаторов. Это, вероятно, должно было его стыдить, но Фишналлер искренне соглашался — да, все верно, лучше баночки холодного пива для него был лишь труд Уикема в нагрузку. На нос снова что-то плюхнулось. Фишналлер проморгался и внимательней вгляделся в прорехи меж крон. Мазки облаков стали отчетливей. Парочка даже прорезала доселе идеально округлое солнце. Ветер стих. Теперь голоса слышались совсем далеко, да и газонокосилки замолкли. Птицы больше не переговаривались. Только белки и суслики ворошили листву. Фишналлер не без беспокойства пошел дальше. Что-то поменялось в погоде, но что — он так и не смог уловить. Было по-прежнему тепло и привольно, через многочисленные стволы деревьев то и дело мелькали гуляющие парочки, далеко сигналили зачастившие машины. Не было похоже, что кто-то еще ощутил то, что никак не мог разобрать Фишналлер. Он неспешно шел к следующему своему пристанищу — окислившейся со временем медной фигурке пажа с пони. Гости к нему редко заглядывали — дорожки давно заросли, а идти приходилось в самую глубь, минуя купающихся в лучах славы Бисмарка, Роона и Хельмута Мольтке. Да и мало кто решился бы сунуться через ведомство, со всех сторон окруженного якобы непринужденного вида охраной. Там, упрятанный за деревья, рос старый куцый сад. Некогда фигурные клумбы из самшита поднялись и завихрились, сквозь кованный забор пробрались ветки кустарников, аккуратные пучки цветов смешались в кучу, лавочки вросли в наступившие легионы лесной армии, и лишь по осени можно было заметить их тускло поблескивающие медные вензеля на спинках. Прямо напротив пажа стояла единственная относительно новая вещь — невысокий навес с крышей из прозрачного пластика, отбрасывающего тень на старенькое и ужасающе плохо настроенное пианино. Им, видно, старались привлечь внимание зевак, однако вышло скудно — ни разу за все время Фишналлер не видел ни единого человека на длинной лавке перед злосчастным одиноким пианино. До сего дня, по крайней мере. Но до того было еще относительно далеко. Сейчас Фишналлер, во время прогулки сделав лишний круг, с еще более усилившимся чувством тревоги возвращался с подступов восхитительного дворца Бельвю. Что-то невидимое и влажное продолжало изредка плюхаться ему на лицо или макушку, словно… — Словно дождь пошел, — шепотом закончил Фишналлер вслух и вперил подозрительный взгляд в небо. И тут же природа, донельзя довольная его смекалкой, обрушила ему на лицо целый залп воды. Сначала показалась, что льется она точечно на Фишналлера, словно бы кто-то за облаками воспользовался лейкой, но нет — секунду спустя трава стала пригибаться под тяжестью, а листья на деревьях забавно запрыгали, ставшись своеобразным батутом для капель. Дождь был грибным — так показалось Фишналлеру. Он мелко моросил по дорожкам, прогоняя особо застоявшихся туристов, и вот-вот должен был подойти к концу, но… Но прошла минута, две и даже три, и он только раззадоривался, а капли, недавно теплым душем омывающие лицо, сделались ледяными и тяжелыми. Фишналлер ускорил шаг, чувствуя, как плотно прилипает шелк к коже, как зачесанные назад еще больше выцветшие за лето волосы тяжелеют и слипаются в сосульки. Еще немного, и начнет хлюпать в ботинках. Нужно было срочно найти укрытие, чтобы не превратиться в сплошной фонтан. Фишналлер быстро перебрал варианты и пришел к выводу, что самая близкая крыша располагается ровнехонько над пианино. Сад с пажом был хорошим вариантом еще и потому, что никто не стал бы смеяться над его взъерошенным внешним видом. Но, как упоминалось, этой надежде не суждено было оправдаться. Фишналлер на удивление споро отыскал знакомую бирюзу меди среди деревьев, ловко перемахнул через остроконечный невысокий заборчик и уже пошагал к навесу, как заметил крупную черную фигуру. Захотелось инстинктивно замереть, но желание укрыться от вездесущего дождя, откровенно перерастающего в ливень, взяло верх раньше. Фишналлер рывками приблизился к пианино и грузно плюхнулся на лавку, обтекая так, словно только что с головой окунулся в реку. Фигура дернулась — не в испуге, а в раздражении — и что-то уложила на закрытую пианинную крышку. Воцарилась недолгая тишина. Фишналлер старался бы не пялиться, но не смог отказать любопытству. Фигура оказалась мужчиной. Очень рослым и крепким мужчиной — таким, что даже немаленький Фишналлер на секунду опешил. Мужчина походил на голема из еврейских сказаний: широкий росчерк плеч, мощная грудная клетка, не менее мощные руки и суровость чуть квадратного лица. Фишналлер мог поклясться, что в случае чего незнакомцу не составит труда сломать его напополам — он, конечно, не был особо худым, однако силой обладал мышиной, в то время как этот тип запросто мог потягаться с медведем. И если бы он не убил его руками, то полным ненависти взглядом уж точно. — Привет? — попытался улыбнуться Фишналлер, чтобы скрасить неловкую паузу. Незнакомец смотрел ему точечно промеж глаз, словно бы надеялся просверлить там дыру. — Прости, что нарушаю твой священный покой. Не хотелось превращаться в никсу. Незнакомец промолчал, и только брови его отчетливей сгустились у переносицы. Фишналлер узнал это выражение — такие бывали у его студентов, когда на зачете он подталкивал их к ответу очевидными подсказками, а они не могли понять даже их. Так что было кристально ясно — медведь этот, неожиданно обнаружившийся у человеческого инструмента, решительно не знал, кто такие никсы. Фишналлеру срочным образом захотелось рассказать этому непутевому незнакомцу о девах Рейна и, быть может, углубиться в перипетии творчества Вагнера или даже Фюссли, если речь зайдет о картинах. Захотелось податься в дебри германского фольклора, поведать, как сильно сплетен он со скандинавским и саксонским, что отличает каждую из этих многочисленных легенд и в чем они схожи, но… Но Фишналлер лишь улыбнулся и беззаботным голосом сказал: — Это девки плавающие. Незнакомец глухо хмыкнул, и тяжелый взгляд его наконец обратился к оставленной на пианино книге. Фишналлер тихо присвистнул. Никогда бы не подумал, что человек, только что едва не проделавший в нем дыру за упоминание загадочных никс, может всерьез увлечься Гессе. — Борешься с кризисом? — без обиняков спросил Фишналлер, чуть вытягивая шею, чтобы рассмотреть замявшуюся обложку. Недоумение вернулось в черты незнакомца. — Прости за любопытство. Просто обычно эту книгу читают, если хотят внутренний мир понять. Ну, или если увлекаются востоком. Но ты не похож на того, кто увлекается востоком. Фишналлер попытался улыбнуться снова, но вышло паршиво. Незнакомец смерил его нечитаемым холодным взглядом и отвернулся. Затянулась новая неловкая пауза, разбавляемая лишь беспрерывной дробью дождя по навесу. Начинало холодать. Фишналлер чувствовал, как прилипает поледеневшая ткань к мокрой спине, как тело его то и дело покрывается противными мурашками, как изредка начинают трусить руки. Незнакомец же сидел абсолютно сухим — видно, пришел к пианино раньше, чем погода решила устроить розыгрыш. Фишналлер слегка позавидовал, но не столько удачливости, сколько добротной старенькой кожанке, что пледом лежала на его ногах. — Так… — снова заговорил он, прочистив горло, — все-таки я угадал с кризисом? Или ты просто поклонник Гессе? Незнакомец тяжело вздохнул. По-прежнему суровый взгляд его обратился к книге, из-за уголка которой выглядывала положенная на первых же страницах самодельная закладка. Пестрая обложка «Сиддхартхи», поперек пересеченная заломом, глядела в водопад навеса. Фишналлер поерзал. Ему как-то неожиданно пришло в голову, что незнакомец может оказаться немым. Но едва он успел испытать стыд за свою настырность, как он наконец открыл рот: — Нет. Голос был столь грубым и неестественным, что Фишналлер невольно поморщился. Казалось, что с ним говорит робот. Или тот, кто долгие годы не знал речи, предпочитая ей жесты или и вовсе молчание. — Значит, тебе не нравится эта книга? — помедлив, спросил Фишналлер. Незнакомец привычно долго молчал, прежде чем ответить. — Нет. Больно занудная. — О… Фишналлер потупился. Он не был страстным почитателем Гессе и даже понимал, отчего его стиль может показаться непритягательным — уж особенно в «Сиддхартхе», которую стоило читать только с большим рвением, коим незнакомец явно не обладал; и все же ему стало несколько досадно за такой величины труд. — А какие тогда книги тебе нравятся? Незнакомец многозначительно дернул головой и немного подвинулся, коленями уйдя в сторону. Фишналлер явственно понял, что взвихрившееся в нем желание поскорей отделаться от его компании разбилось о непроницаемую стену дождя. Это вызвало в нем улыбку — отнюдь не злорадную, напротив, крайне смущенную. Фишналлер знал, что много болтает, но поделать с собою ничего не мог. — Прости. — Он вновь улыбнулся, когда незнакомец прекратил выискивать в плотной поросли деревьев надежду на чудесное спасение. — Просто… когда ты сказал, что эта книга тебе не нравится, у меня появилось исключительно литературоведческое желание посоветовать тебе то, что должно прийтись по вкусу много больше. Возможно, я слишком много на себя беру, но по внешнему виду нетрудно понять, что философские трактаты лучше отложить на пенсию. — Она не так уж и далеко, — сухо отметил незнакомец, и только тогда Фишналлер заметил неровную полупрозрачную сеточку вокруг его темно-карих глаз, спрятанных в тени выступающего лба. — И что бы вы посоветовали? Незнакомец усмехнулся одним лишь краешком сухих губ, заметив смятение на его разом побледневшем лице. Отчетливое, нажимистое «вы», прозвучавшее из его уст, еще больше привело его в смущенный ступор. Все это время Фишналлер искренне считал, что разговаривает если не с ровесником, то как максимум тридцатилетним мужчиной. — «1984» читал…и? Он кашлянул, потирая суставы подрагивающих пальцев. Незнакомец снова сделался каменной глыбой и лишь немного нахмурился. — Да, — наконец сказал он, выслушав водяную арию усилившегося ливня. — Не понравилось. Глупая книга. — Вынужден согласиться. — Фишналлер расправил плечи. — Очень… знаете, она очень типична для антиутопичного сюжета. Даже у Замятина вышло не очень, а он ведь один из основоположников жанра. Да и, чего уж говорить, Оруэлл в большом количестве, так скажем, «вдохновился» его книгой — настолько, что различия между «1984» и «Мы» исключительно номинальны. Воцарилась недолгая пауза. Незнакомец по-прежнему глядел на него беспристрастно, правда взгляд его теперь, пусть и не убавил в холодности, направлен был на переносицу, а в лихорадочно заблестевшие глаза. — Я полагаю, что тебе… вам… Полагаю, что вам хотелось бы почитать про борьбу человека с режимом во всей красе, про агентурную сеть оппозиции Большому Брату, про некоторого рода террористическую деятельность, в конце концов. Но оба этих автора — я говорю и о Замятине в том числе, поскольку различия, как я уже и говорил, минимальны. Так вот, оба этих автора примерно с середины уводят все в любовь, а вы, как мне думается, не очень склонны к романтической литературе. Фишналлер перевел дыхание. По обыкновению, после таких длинных монологов он делал хороший глоток чая, что принес до лекции в кружке, больше похожей на бассейн, и только после брался рассказывать дальше. Здесь же можно было отпить лишь из толстой струи дождевой воды, что беспрерывно собиралась в лужу под резким скатом навеса. — К сожалению, это частое явление в таком жанре. И в большей части после появления любовного интереса героя авторы несколько… отвлекаются от основного сюжета. — Он помолчал, разгоняя воздух меж щек. — Вы читали Брэдбери? «Очень сложное число по фаренгейту»? Простите, у меня вечная проблема с числительными, не смогу выговорить нормально, но вы и так должны понять. Незнакомец, показалось, улыбнулся. Или это так сыграла опустившаяся на сад тень — именно в тот момент солнце затянула крупная туча. Фишналлер вновь неловко потупился — его с самого детства смущали проблемы дикции. Многочисленными лекциями он смог вывести ее на приемлемый уровень, однако при волнении все шло по известному месту. С числами — уж тем более. Если бы ад существовал, то Фишналлеру в нем пришлось бы бесконечно зачитывать собственный телефонный номер. — Кажется, я читал его в школе. Не помню, понравилось или нет. — О, великолепно. То есть… вернуться спустя столько лет — разве не здорово? Знаете, Брэдбери — один из моих любимых писателей. В детстве я перечитал у него все, до чего смог дотянуться. Хотя и не многое понял, будем честны. «Вино из одуванчиков», например, до сих пор кажется мне несколько… затянутым. Так что это тоже в списке чтива на пенсии. Фишналлер весело усмехнулся, припоминая, как однажды его выгнали с урока за то, что вместо скучной работы с химическими формулами он зачитывался Брэдбери. Хотя, если говорить начистоту, выгнали его не сколько за сам факт чтения, сколько за полное игнорирование замечаний. После четвертого, когда длиннющий абзац все не подходил к концу, а въедливый перфекционизм не давал отвести взгляда от строчек, учительница не выдержала и приказала ему собраться. Тогда еще можно было убрать книгу в портфель и извиниться, но Фишналлер не был бы собой, если бы сдался на половине пути — на соседней странице уже брезжил желанный конец главы. Так что последние десять минут урока он проводил в блаженном одиночестве на подоконнике коридора. А потом еще столько же в кабинете директора. — Но у него есть замечательный цикл рассказов, — продолжал Фишналлер, — «Темный карнавал» — на тот случай, если не хочется заморачиваться с крупным жанром. А вообще… — Он едва не подпрыгнул, глухо хлопнув в ладоши. — Знаете, я, кажется, понял. Есть практически универсальный автор для мужчин вашего типа. Стивен Кинг! У него летящий слог, завораживающие сюжеты, легкий — лишь легкий — уклон в любовные линии, психологизм и… и честно скажу, на парочке книг мне пришлось включать во всей квартире свет, чтобы не пугаться. В этот раз смешок вышел смущенным. Но то было правдой. В последнем прочитанном рассказе — «Мешок с костями» — Фишналлер с каким-то мазохистским трепетом ждал сцен общения с призраком подвала, от которых ощущал самый настоящий крадущийся по ногам липкий ужас. Все остальное вызывало в нем страх скорее человеческий, эмпатический, но это… В мастерстве описывать иррациональное Стивену Кингу уж точно не было равных. — Он пишет ужасы? — на всякий случай уточнил незнакомец. Лицо его чуть — совсем-совсем немного — просветлело. Бархатно-черные глаза впервые лучились интересом. — Не только. Во многих книгах мистика — лишь выдуманная прослойка между миром и человеческим безумием. В большей части Кинг нацелен на то, что истинные монстры — это не те, что прячутся под кроватью или живут в чуланах, а те, что ходят с нами по одной улице и сидят в одном метро. Вот Фриц Хонка, например… — Фишналлер с энтузиазмом всплеснул руками, но тут же переменился в лице и замотал головой. — О, нет, лучше не надо. Я слишком углублюсь. Вернемся к Кингу. Если вы не любите ужасы, то я могу — и сделаю это со всей душой — посоветовать вам «11.22.63». Он широко улыбнулся, и незнакомец — теперь уже точно — ответил тем же, пусть и не с таким рвением. Правда, Фишналлер не сомневался, что улыбка его — осторожная и какая-то болезненная по виду, словно бы само мимическое усилие доставляло мужчине дискомфорт — появилась отнюдь не из-за совета, а от того, как он опять облажался с дикцией. Лишь серединное число вышло у него четко и без шепелявости. Первое и последнее звучали больше как «одицать» и «шатри». Стараясь отвлечься от застегавшего по пальцам стыда, Фишналлер продолжил: — Долгое время это было моей любимой книгой. Там про путешествия во времени, грубо говоря. А еще главный герой… Ну, тоже преподаватель. Было легко проникнуться. — Он немного помолчал, а после прибавил: — Старина Булгаков очень резво вытеснил Кинга. Даже несколько обидно. — Любите Булгакова? Незнакомец снова хмыкнул, но теперь это не звучало так холодно, как в начале. Воодушевленный Фишналлер засиял, как луна в полной фазе. — О, люблю — плохое определение. Я им восхищаюсь. Это был великий талант. Гений, если не больше. — Он чуть погрустнел, обращая взгляд куда-то вверх, где за водопадами поумерившего пыл дождя снова сверкало солнце. — Очень жаль, что он ушел так рано. Но время такое было, сами знаете — либо пишешь под диктовку партийной номенклатуры, либо… Ну, исход известен. — Почему вы не посоветовали его? Голос незнакомца по-прежнему был сухим, точно наждачка, но Фишналлер украдкой улыбнулся. Кажется, это был первый день по крайней мере за неделю, когда этот человек выдавал столько слов за один лишь час. — Ну, понимаете ли, Булгаков несколько… — начал Фишналлер, вновь принимаясь тереть суставы, — несколько склонен к романтизму, а мы уже решили — вы не поправили меня, так что я предположил, что это истина, — что вы не охочи до подобного. Но, если заинтересовались, могу посоветовать «Записки юного врача» — классика из классик. К тому же невероятно интересная. Особенно если увлекаетесь медицинской тематикой. — А что-нибудь про войну есть? Незнакомец дернулся, сам смущенный вопросом, что сорвался у него с языка. Взгляд его уткнулся в крышку пианино, а пальцы принялись напряженно приглаживать совсем чуть-чуть длинноватые волосы на затылке. Фишналлер с интересом отметил, как забавно они выцвели — на макушке родной светло-коричневый цвет сохранился в первозданном виде, в то время как ближе к вискам и кончикам становился близок к блондинистому. Словно бы незнакомец носил нечто вроде… фуражки. — Из… из русской литературы? — поразмыслив, начал Фишналлер. — Почти весь двадцатый век. Но вам мало будет приятно, пожалуй, если вы… ну, если вы патриот. Так что, быть может… Пастернак? Или Толстой? Нет, Толстой вам точно не понравится. Он вообще мало кому кажется интересным, хотя и зря — язык у него завораживающий. Тогда еще Шолохов имеется. И у Булгакова «Белая гвардия» есть. Он притих и сделался таким серьезным, точно пытался выхватить из гигантского плато имен хоть еще одно. Но после прибавил лишь следующее: — Но лучше начните с Кинга. Те книги хорошие, но для них усидчивость нужна, а она на первых порах редко имеется. Сначала он подумал, что незнакомец интересуется такой темой исключительно в целях развлечения — типичное мужское чтиво, коим завален интернет. Но после предположения о фуражке Фишналлер вспомнил и о смущении, что привело его к самому очевидному и простому выводу: этот человек и сам был военным. И тогда все — телосложение, жесткость, голос — вставало на свои места. И все же это немного, но напрягло его. Фишналлер преподавал в университете и ни за что бы не стал читать сугубо об этой работе, даже если бы книгу по ней выпустил кто-то вроде Артура Хейли. Да и другие, он был уверен, вряд ли станут, отвлекшись от офисных склок, читать про другие офисные склоки. Было ли у военных иначе? Он не знал. Быть может, этот человек никогда не был на войне и хотел бы окунуться в эту гнетущую атмосферу всеобщего несчастья. Быть может, наоборот — когда-то прошел бои и теперь хочет переосмыслить то, о чем никогда не задумывался в окопах. Быть может, Фишналлера это не касалось. И из трех вариантов самым верным пока казался последний. — «11.22.63»? — уточнил незнакомец, и Фишналлер с готовностью кивнул. Больше он ничего не прибавил. К тому моменту, когда короткая и спонтанная беседа их подобралась к развязке, ненастье стихло — лишь изредка с листьев накрапывали затерявшиеся в кроне остатки дождя, да струились последние реки с краев навеса. Тяжеловесные сизые тучи медленно, но верно начинали расползаться, оставляя места былым росчеркам пуховых облаков. Солнце, вынырнув из мрачного плена, сияло еще ярче. — Наверное, нужно идти, пока не повторилось, — в пустоту изрек Фишналлер, пытаясь отклеить прилипшую к торсу рубашку. — Спасибо за компанию. Незнакомец как-то нехотя кивнул, глянул на него мельком и потянулся к книге. Фишналлер смотрел на него еще с секунду, а затем двинулся к калитке. Ему стоило взять велосипед в «Fahrradstation», добраться до дома и переодеться, чтобы продолжить променад если не в Тиргартене, то в парках Панкова. Быть может, даже с книгой — той же, что он посоветовал незнакомцу. За давностью времени сюжет выветрился из памяти, и Фишналлер хотел убедиться, что не наговорил чепухи.