Дождь в июле

Он уговорил его прийти на ужин. Не словами об отце, но собственным нежеланием ехать в ресторан или ждать доставку. Притворился, что устал, что голоден, что хочет просто посидеть в тишине. И пусть Фишналлер поджимал губы и язвил, что последнее — что-то из разряда фантастики, отказать жалобному взгляду не смог. В столовой горел приятный теплый свет. В панорамном окне отражался вытянутый стол с идеальной сервировкой. Аденауэр нервно прохаживался вдоль украшенной картинами стены и теребил закатанные до локтей рукава рубашки. Он замер, едва в проходе появился Фишналлер — все такой же смурной, обжигающий своим презрением; лицо его тут же переменилось — только что взволнованное, живое, оно сделалось холодной бесчувственной маской. И все же голос, призывающий всех сесть, не мог справиться с дребезжанием. Фишналлер занял самое дальнее место — ровно напротив того, куда сел Аденауэр. Рудольф предпочел остаться посередине, уже морально готовый к тому, чтобы беспрестанно мельтешить головой, слушая неминуемые споры. Обоюдное молчание, однако, продлилось дольше предполагаемого. Успели принести ужин — чудно пахнущую утку с гарниром. Рудольф повел носом, чувствуя, как начинает сосать под ложечкой. После аэроклуба они с Фишналлером перекусили только в кафе, и в желудке уже начала образовываться черная дыра голода. Многого стоило выдержать этикет и дождаться, пока Аденауэр самолично нальет всем вина. Рудольф не мог не заметить, как замер он у места уставившегося в стол Фишналлера. Как напрягся каждый мускул на лице второго и как нервно, едва не расплескивая вино на белоснежную салфетку, поглядывал на него Аденауэр. И как после, возвращаясь, открыл и закрыл рот в безуспешной попытке что-то сказать. — Ужин замечательный, — постарался разбавить давящую тишину Рудольф. — Спасибо. Я очень дорожу этим шефом. — Аденауэр коротко кивнул и бросил быстрый взгляд на сына. — Помнится, ты любил утку, Николаус. Тот только цыкнул и продолжил жевать, так и не подняв глаз. Аденауэр характерно поджал губы и так крепко сжал вилку, что захрустели пальцы — как бывает, когда щелкаешь фалангами. Рудольф, пережив новую неловкую заминку, зашел с другой стороны: — Как прошел ваш день? — О… Сумбурно. — Аденауэр неуверенно улыбнулся, словно не был готов к такому вопросу. — Много работы. Я уже и отвык заниматься чем-то сам. Обычно делегирую, но тут взял четкий курс действовать самостоятельно. В конце концов, именно для этого и рвался работать с Дольфом. Лицо его несколько просияло, будто сразу после удивления даже такой вежливый интерес откликнулся в нем радостью. Однако Фишналлер быстро потушил этот распаляющийся уголек. — И вовсе не ради грязных денег, — фыркнул он. — Фиш, — одернул Рудольф хмуро. — Что? Я общаюсь с Вальтером, если ты не забыл. — Фишналлер переключил внимание на отца. — Не мог не выяснить детали твоего чудесного воссоединения с семейством Рейхенау. Приятно вернуться на черный рынок? — Более чем. Тот вновь поджал губы и сделал такой крупный глоток вина, что бокал едва ли не опустел. Рудольф коротко приложился к своему. — Надеюсь, хотя бы налоги ты начал платить, — продолжал Фишналлер с недоброй усмешкой. — Иначе слишком много мошенничества за раз выходит. Не то чтобы тебе не привыкать, конечно… — В следующий раз, когда начнешь язвить, вспомни, что именно благодаря мошенничеству ты там, где ты есть, и тот, кто ты есть, — холодно проговорил Аденауэр, вонзая нож в утку. — Ты ведь не думаешь, будто бы я верю, что ты смирился бы с ролью провинциального учителя? Некоторое время стояла звенящая тишина. Аденауэр сверлил неясным взглядом лоб Фишналлера, а тот — его. Рудольф неуверенно вставил: — Это не плохая черта — стремиться к большему. — Нет, разумеется, — тут же откликнулся Аденауэр, бросая попытки невербального боя. — Это даже семейная черта, я бы сказал. Но и уважение иметь надо. — Уважение? Рудольф мелко вздрогнул от того звука, что издал Фишналлер: змеиное шипение, помноженное на звериный рык. Глаза его зло сощурились, а брови накренились к переносице так, что поперек пролегла неглубокая морщина. Аденауэр только пожал плечами: — Если тебе не нравится это слово, то я предложу другое: благодарность. Как насчет благодарности, Николаус? — За что я должен быть благодарен?! — взорвался тот. — За то, что ты клал на меня всю жизнь? За то, что так быстро подыскал замену маме? Может, за то, что девушку мою трахнул? Он вскочил, звучно кинул лежавшую на коленях салфетку на стол и прошагал к выходу так быстро, что никто не успел издать и звука. И уже там, в черном зияющем проходе арки, яростно бросил напоследок: — И я заметил, что фотографии пропали. Надеюсь, тебе совести хватило их просто убрать, а не выкинуть. Шаги его — зычные, громовые — в мгновение ока стихли на лестнице. Рудольф сглотнул от неловкости и перевел недоуменный взгляд на устало откинувшегося на спинку стула Аденауэра. — Ладно, это было ожидаемо, — сказал он патово и махнул рукой. — Идите. — Куда? — удивился Рудольф. — У нас был разговор об этом. Он будет злиться еще больше, если его не поддержать. Хоть кто-то из нас должен, в конце концов. Аденауэр слабо ухмыльнулся и грустно поглядел на пустой бокал. Рудольф, поколебавшись лишь с мгновение, поднялся, чтобы его наполнить. Он решил, что Фишналлер не так уж и обидится, если он останется здесь. А если и нет, то способы снять с него напряжение Рудольфу известны. Аденауэр остановил его взмахом ладони, стоило поднести бутылку к бокалу. А после с несколько секунд молчал, прежде чем удивить во второй раз: — Оставьте эту воду. И идемте. Есть вещь посущественнее. Он медленно поднялся и провел недоумевающего Рудольфа в закуток под лестницей, где за толстой дверью ширился кабинет. Звучно щелкнул выключатель. Обитую темными деревянными панелями комнату залил неяркий холодный свет. Рудольф быстро огляделся. Предложи ему представить кабинет Аденауэра до, он бы нарисовал в воображении полупустое помещение с длинным столом, парой-тройкой стульев и до невыносимого ледяной атмосферой. Но это место… Нет, в нем не было и капли холодности. Более того — от него веяло теплом. Быть может, дело было в подогреве полов, а Рудольф себе все напридумывал, но ощущение уюта это не отняло. Небольшой рабочий стол, вмонтированный в стену дубовый стеллаж, диван с глупыми подушками, картина Климта — Климта, как у Фишналлера! — все это пышало тем, чему так удивился Рудольф в квартире в Пренцлауэр-Берге. И контраст с прочими комнатами был огромен. И все же молчание оказалось неловким. Рудольф мялся у входа, наблюдая, как разливает абсент по бокалам Аденауэр, и думал, что лучше уйти. Но ноги будто приросли к полу. — О каких фотографиях говорил Фишналлер? — чтобы занять тишину хоть чем-то, спросил он. — Об этих. — Аденауэр лениво кивнул на стеллаж. — И о той. Сперва Рудольф оглядел корешки. Небольшие рамки средь них смотрелись выросшими сквозь асфальт цветами. Толстые тома с заумными именами соседствовали с улыбчивой русоволосой женщиной, лишь издали — может, носом или губами — похожей на Фишналлера. И с ним самим они тоже соседствовали — с еще маленьким, светящим ярко-голубыми глазами в камеру. — Они у него выцвели, — тихо проговорил Аденауэр, останавливаясь с ним плечом к плечу, и протянул бокал. — А я думал, будут как у Алисии. Он слабо улыбнулся и опустил взгляд в пол, туда, где, вероятно, увидел нечто недоступное Рудольфу. Тот еще раз оглядел стеллаж. Место, бывшее для Аденауэра вторым алкоголем — в том его смысле, в котором употребляют люди разумные. Способом одновременно и забыться, и сделать себе больнее. Потом взглянул на вторую фотографию, ту, что стояла на протяженной тумбе у противоположной стены, отвернутая так, будто недавно была в руках. На ней не было ни женщины, ни мальчишки. Только крохотная белая точка среди серо-черных волн. Рудольф, не сдержавшись, сделал шаг навстречу. Взял хлипкую прозрачную рамку. Аденауэр не препятствовал. Странный взгляд его болезненно мерцающих стальных глаз была направлен в никуда. Рудольф перевернул снимок. Дата УЗИ была написана аккуратным женским почерком в углу. А еще ниже, уже отрывистыми, словно бы печатными буквами значилось: Мадлен. — Это имя матери Алисии, — послышалось сзади. — Я решил, должно быть поровну: имя для Николауса выбирал я. Рудольф гулко хмыкнул. Тогда, в галерее, столкнувшись с Аденауэром впервые, он и подумать не мог бы, что этот человек дорожит такими вещами. Ему показалось даже, что тот вообще ничем не дорожит, что не способен и на толику сострадания или… прочих эмоций. Что в каком-то смысле он… такой же. Такой же, каким был Рудольф. — Можете передать кое-что Николаусу? — попросил Аденауэр по-прежнему тихо, и, вторя его словам, скрипнул ящик. Рудольф нехотя выпустил поводья мыслей, уже несших его к очевидному, но такому недоступному для всех здесь выводу. Он обернулся. Аденауэр что-то задумчиво перекатывал меж пальцев, мелкими глотками цедя абсент. Пришлось шагнуть ближе и приглядеться, чтобы заметить на ладони кольцо — простенькое, латунное, с горным хрусталем вместо бриллианта или другой драгоценности. По размеру — женское. — Скажите, что нашли, — продолжил Аденауэр и рывком, будто заставлял себя, вложил кольцо ему в ладонь. — В саду или тут, дома. Придумайте что-нибудь. Он замахал руками и снова взялся за абсент. В этот раз пил прямо с горла. Рудольф опешил: — Почему бы не сказать, что оно от вас? — Чтобы он взъелся, что я так долго его прятал? Аденауэр поглядел на него, как на дурака, но взгляд его тут же смягчился, стоило ему упасть на аккуратно лежащее на ладони кольцо. Рудольф осторожно провел по тому пальцем — такому миниатюрному и будто бы мерцающему неведомым светом. — Он должен понять. — Вы смеетесь надо мной? — Аденауэр болезненно осклабился. — Я знаю своего сына, Рудольф. Даже больше, чем он то предполагает. Он подумает… — Так скажите прямо, — перебил Рудольф. — Подойдите, отдайте и скажите: я хранил его, потому что тоже по ней скучаю. Потому что… любил ее не меньше, чем ты, и тоже горевал. Скажите правду. Он заслужил. Он вгляделся в его разом побледневшее лицо и нервно сглотнул. Может, лишним было так его поучать. Но сдержаться Рудольф не смог — столь глупыми были попытки Аденауэра отвернуться от правды. — Он не поверит. Голос его дрогнул. Аденауэр грузно уселся на угол стола, и пьяно блестящие глаза его заметались по комнате. Рудольф молчал, а кольцо, казалось, прожигало ему ладонь. — Он не рассказывал вам, да? — спросил Аденауэр, подняв на него пугающий взгляд. — Конечно. Слишком тягостные воспоминания для него. Я дурно поступил после смерти Алисии, Рудольф. Стер ее. И это окончательно его отвернуло. Он решил, будто такая колоссальная потеря для меня ничего не значила. Он замолчал. Надолго. Очень надолго. И у Рудольфа наконец появилось время понять. До конца. И он не знал, принесло ли то ему облегчение или дискомфорт. Может, все вместе. — Это был ваш способ справиться, — сказал он с уверенностью. — Не вижу ничего дурного. Сейчас… вы ее помните. И подбородком указал на портреты. Аденауэр оглянулся на них мельком, и лицо его исказило гримасой невероятной боли. Он сильно — так, что передние зубы после отпечатались на сухой коже — закусил губу, до дрожи сжал кулак и тут же… похолодел. Выпрямился, натянул более-менее правдоподобную маску отчуждения и беззаботным, почти смешливым тоном выдал: — Отдайте ему кольцо. Можете сказать правду, но тогда он и на вас разозлится. А у вас нет услужливого мальчика рядом, чтобы притуплять углы. Он усмехнулся — так, как усмехался в первую встречу в галерее. Когда собственный сын сказал ему, что хотел бы, чтобы он умер. А Аденауэр лишь отмахнулся и с улыбкой проговорил, что часто это слышит. Тогда Рудольф подумал, что это признаки социопатии… И как же был глуп. Он не справился. Аденауэр не справился. Не смог пережить горе открыто, не смог показать так желавшему разделить скорбь Фишналлеру сколь гигантской болью отозвалась в нем потеря жены. Замкнулся. И стал еще меньше походить на человека в глазах сына. Окончательно сделался ледяной глыбой — такой, какую пытался из себя строить, чтобы не чувствовать боли и впредь. Вот почему Фишналлер помогал. Вот почему… вышло так, как вышло. Рудольф более всех прочих напомнил ему отца — такой же отстраненный, такой же холодный, отчаянно отворачивающийся от всего того водоворота ужаса, накрывшего его в прошлом. Больше походящий на машину, чем на человека. Вряд ли Фишналлер это понимал. Вряд ли осознал, отчего влюбился, хотя обещал себе того не делать. Потому что у него-то получилось. У Рудольфа получилось. Он смог открыться и смог показать боль. Сделал то, чего Фишналлер страстно хотел от отца. А не получив — возненавидел. Это отозвалось сумбуром. И болью, и облегчением. И теплящимся чувством медленно, но неумолимо разгорающейся настоящей любви. И пусть Рудольф знал, что послужило катализатором, гораздо важнее ему был путь и результат. А для этого ни у него, ни у Фишналлера не было сравнений или по глупости непроработанной травмы. И даже Марко был не в счет. — Зачем вы вообще его отдаете? — спросил Рудольф, убирая кольцо в нагрудный карман. — Чтобы он немного успокоился. Из-за захоронения. Не в плане… простил меня. Успокоился сам. Его это гложет сильнее, чем вы можете вообразить. Просто он… — Не все показывает. — Они обменялись невеселыми смешками. — Это у вас тоже семейная черта. — Быть может. Аденауэр пожал плечами и в два добротных глотка прикончил остатки абсента. Рудольф едва-едва справился со своим. Больно горьким он ему показался. — Я отдам, — сказал он серьезно. — И скажу правду. И даже если он разозлится, может, я смогу заронить зерно сомнений в его голову. — Это мертвая почва, Рудольф. Я очень трудился, чтобы утрамбовать ее с солью. Аденауэр вновь пышал напускной веселостью. Рудольф покачал головой. Что именно он скрыл за этими словами? Признание в том, что он винит себя во всех бедах Фишналлера? В том, что неверно поступал раньше, в его детстве? Скорее всего, все вместе. — Теперь потрудитесь над обратным, — сказал Рудольф, а после, подавшись быстрому, как внезапный дождь, порыву, спросил: — Как вы относитесь к Гессе? — У меня есть сборник. — Аденауэр устало махнул рукой в сторону стеллажа. — Это важно? Очередной психологический пример на основе литературы? — Вроде того. А вы… свободны в субботу? — Послезавтра? Секунду. Рудольф замялся. Аденауэр, мотнув головой, неуклюже поднялся и валко дошел до ящиков стола. Покопошившись там с полминуты и пролистав толстый ежедневник, он без энтузиазма ответил: — Да. Со второй половины дня — свободен. Надеюсь, вы собираетесь занять меня чем-то поинтересней непрошенной терапии. Он уставился на Рудольфа в немом ожидании, но на десятой секунде напряженного молчания махнул рукой и свалился на диван. Абсент окончательно дал ему по голове. И были в этом свои плюсы. — Знаете, однажды, с пару месяцев назад, — начал Рудольф, и собственный голос казался ему чересчур… кошачьим, — когда я еще думал, что жизнь не представляет из себя ничего интереснее отлаженного по единой схеме машинного механизма, меня угораздило взять одну книгу, с которой позже я, опрометчиво вышедший в парк без зонта, попал под дождь. Он быстро проглотил остатки абсента. Аденауэр переменился в лице — стал до забавного удивленным, — но прерывать не спешил. И тогда Рудольф, распаленный собственным красноречием, продолжил: — И один парень тогда, нашедший меня в самом дальнем и укромном уголке парка, увидев обложку, спросил одну вещь… Он спросил меня, не пытаюсь ли я справиться с кризисом. Потому что книгу, которую я совершенно случайным образом схватил с полки, читают люди, пытающиеся разобраться в себе. Я тогда подумал, что он шутит. Больно он был странным. И еще так невежливо начал разговор на «ты»… Он скромно улыбнулся, вспомнив лицо Фишналлера в тот день. Такое живое. Такое радостное. Такое раздражающее. Раздражающее непохожестью и диковинностью, не нашедшее бы родства ни с одной из тех деталей, коими окружил себя Рудольф в бегстве. И только в сердце его отозвалась эта живость — столь желанная, сколь и запретная. У Аденауэра дрогнули уголки губ в подобии улыбке — по-прежнему болезненной. Рудольф говорил дальше: — Но теперь, оборачиваясь, я понимаю, что… черт, да. Да, он был прав. Я пытался разобраться в себе — та часть меня, что знала, что так жить больше нельзя. Та часть, которая всегда видела, как медленно и неотвратимо сводит с ума подавление эмоций. Я не прочел ту книгу, не буду врать. Парень отвлек меня на другое, сочтя мой разум недостаточно крепким для подобной литературы. Но вот что я думаю сейчас, Александр: нам надо ее прочесть. Мне, вам. Николаусу. Прочесть и хотя бы попытаться что-то исправить. Потому что то, что вы называете спокойствием, однажды сведет с ума вас обоих так, как сводило меня. Он выдохнул. Вскинул голову. Поглядел на Аденауэра в надежде рассмотреть хоть толику перемен на его восковом лице. Но ледяная глыба никуда не делась. — Не люблю, когда много говорят, — насмешливо улыбнулась она. — Но удивительно слышать столь витиеватую речь от солдафона. Рудольф покачал головой. Ему стоит, если не заплутает в словах на трезвую голову, повторить этот монолог Аденауэру, когда поблизости не будет ни абсента, ни вина, ни прочего алкоголя. А теперь оставалось только смириться. И идти извиняться перед Фишналлером. Однако, стоило только взяться за ручку, в спину донеслось судорожное: — Рудольф. Аденауэр неловко попытался выпрямиться и, стараясь сфокусировать блуждающий взгляд на его удивленном лице, с хрипотцой спросил: — Что за книга? — «Сиддхартха». У вас нет ее на полках. И, пожалуй, есть в этом что-то знаковое. Рудольф улыбнулся, прикрыл за собою дверь и, уже видя в гостиной нервно шагающего вдоль дивана Фишналлера, достал из кармана кольцо. Если Аденауэр прав, и это его успокоит, то нет момента лучше, чтобы пригласить Фишналлера в уже собственный книжный клуб.