Дождь в июле

Фишналлер пришел в восторг, следующим днем получив приглашение в аэроклуб. Рудольф только скромно улыбнулся. Ему хотелось бы сказать, кому в самом деле принадлежала идея, но он знал, что в таком случае радость обернется неискоренимой злобой. Их довез Блейк, к чьему молчаливому присутствию Рудольф успел более-менее привыкнуть за эти дни. Порою он, натыкаясь на него за очередным вихлянием коридоров, даже не вздрагивал от неожиданности. Чем дальше становился дом, тем больше светлело лицо Фишналлера. Утром, в уединении завтракая на веранде, Рудольф счел его печальным — удивительная, пусть и не утешительная перемена по сравнению со вчерашним днем, когда волна ярости повторно поглотила его с головой. Он не стал уточнять причины, благо, Аденауэр уже ее объяснил, только накрыл руку Фишналлера своей и сидел так минут с пять, пока тот не разжалобился и поделился сам. И звучал он точно так же, как вчера звучал его отец. Что до Рудольфа, то его растормошило иное: вид идеально заасфальтированных взлетных полос, окруженных зелеными полями, и сверкающий великолепием ряд изящных машин у россыпи ангаров. Старый, забытый азарт всколыхнулся внутри, и вот Рудольф уже несся вперед, оставив Блейка утрясать мелочи. — У них есть L-29! — с мальчишеским восторгом сказал он, указывая на сине-белого «Дельфина». — А блестит-то как… Уже даже страны-производительницы нет, а он как новенький! Фишналлер не удержался от смешка, но тут же состроил серьезное лицо и понимающе покивал. Рудольф только цыкнул и снова уставился на это произведение искусства, выставленное прямо у входа — эдакий экспонат, как тот гигантский динозавр в музее. Не сдержавшись, он провел по нему рукой. И тут же ледяной металл застегал токовыми разрядами по пальцам. Рудольф прикусил губу. Он знал это чувство. Далекое, потерянное. До одури приятное. Пленившее его, маленького мальчика, с классом приведенного на экскурсию в подобное место, раз и навсегда. За серостью лет он из забыл, что чувствовал раньше, что чувствовать должно, прикасаясь к рукотворным птицам. — Здесь учебные полеты проводят? — спросил Рудольф, переводя взгляд дальше, и тут же обмер. — Боже, нет… — Что? — насторожился Фишналлер. — Это мой. Ну, то есть… Нет, знаешь — мой! Я на таком первые вылеты делал. Ты посмотри… Их уже не используют даже. Он с приоткрытым от удивления ртом приблизился к давно минувшему призраку прошлого — белому с черным днищем и раскидистыми крыльями. Не сразу решился коснуться. С несколько секунд продержал подрагивающую от волнения ладонь в воздухе и только потом, подстегнутый направленным в затылок внимательным взглядом, самыми кончиками пальцев притронулся к носу. Ток стал сильнее. Словно от оголенного провода, он прошелся по всему телу, и волосы зашевелились на затылке. Рудольф тихо, осторожно выдохнул. Сердце его стучало так, как стучало в тот знаковый, первый день, когда ему было позволено усесться в желанную кабину. Гулко и быстро — так, что пульсировало за самым кадыком. Он забыл. Правда забыл. И теперь не понимал, как мог променять это на бумаги и серые коридоры. Как мог самостоятельно отвернуться от чего-то настолько… великого. Фишналлер аккуратно уложил ему руку на плечо, и Рудольф мог поклясться, что он тоже это чувствует — то электричество, что разом поселилось в каждой его клеточке. Он схватился за его ладонь своей и сжал так крепко, что после побоялся сломать. И не отпускал столь долго, что затекли пальцы. — Их можно купить, как думаешь? — спросил Фишналлер тихо, оглядывая то L-29, то T-37. Рудольф весело усмехнулся: — На учительскую зарплату? — Ну, я могу подкопить. Фишналлер одарил его ответной улыбкой и, щурясь от упавшего на лицо холодного луча, обернулся в сторону спешащего навстречу Блейка. Внутри у Рудольфа все подобралось. Ему позволили взять DV20 — белый одномоторный самолет с государственным флагом на хвосте. И Рудольфу потребовалось некоторое время, чтобы решиться залезть внутрь. А потом еще столько же, чтобы собрать глаза в кучу при виде панели управления. Он хорошо подготовился благодаря отгремевшим экзаменам, но до практики ему еще было далеко. — Если задумаешь нас прикончить — лети к Альпам, — пошутил Фишналлер, оглядывая тесную кабину, но тут же посерьезнел. — Не нервничаешь? — Немного, — признался Рудольф, судорожно оглаживающий каждую деталь, словно приластившегося пса. — Зря. Я уверен, ты замечательный пилот. И даже если мы умрем… в очереди к апостолу Петру я буду винить погоду, залетевшую в винт птицу — что угодно, только не тебя. Фишналлер доверительно взял его за руку и, заглянув прямо в глаза, уверенно проговорил: — У тебя все получится. Думаю, тот цыкающий придурок внизу еще челюсть с пола подбирать будет. И он коротко приложился губами к его костяшкам, следом указывая на оставшегося рядом с Блейком инструктора, которого таким фортелем лишили прямой работы. Рудольф фыркнул со смеху, смущенно потер щетинистую щеку и все же кивнул. Может, Фишналлер и прав — зря он переживает. Тело еще должно помнить, как это делается. А еще Рудольф солгал бы, скажи, что не благодарен Аденауэру. Тот был прав, пусть и не в том ключе, в котором изначально предполагал Рудольф. Фишналлера отвлекла не столько поездка, сколько необходимость снова ему помогать, приглушившая собственные печали. И пусть хорошего в этом было мало, пока это был единственный способ справиться. Щелчки переключателей, пусть уши и были заткнуты наушниками, прозвучали дробью в висках. Все тело загудело. В груди заухало. Рудольф сглотнул вязкую слюну, последний раз посмотрел на ерзающего Фишналлера и медленно поднял самолет в небо. Вскоре ангары сделались точками. Поля — расплесканными красками. Ковром. Вроде того, что делал Рудольф на досуге. Мысль эта вызвала улыбку. И мандраж, захвативший его целиком с первой минуты, — тоже. Это чувство не сыскало бы человеческого определения. Казалось, не было на земле ничего такого, что откликалось бы в душе так же, как здесь, среди лазурита бескрайнего неба и далеких росчерков снеговых шапок. Нечто такого же легкого, независимого, далекого от глупой суеты и бренных будней. Птичьего. Пока Фишналлер рассматривал Альпы, Рудольф глядел только вперед, и ощущение вновь обретенной свободы все активнее заполняло его сердце. И если после роковой встречи в парке там и осталась хоть доля каменистого плаца, то сейчас она была превращена в крошку. Он вспомнил. Не только полеты, но и… себя. Того себя, которого затолкал в бронированный сейф и не доставал годами. Того, что был до войны. Да, искалеченный прошлым, но умеющий видеть будущее — светлое, полное надежд и планов. А не ограничивающееся серостью пустых стен и заученным расписанием. И как странно было осознавать, что произошло то из-за одной глупой встречи. Из-за не вовремя пошедшего дождя. Из-за непрочитанной книжки. И из-за еще десятка — прочитанных. Произошло из-за того, что кто-то был сломан настолько, что отчаянно пытался чинить других. Может, чтобы отвлечься. Может, в надежде, что однажды в ответ починят его. В порыве чувств Рудольф поглядел на Фишналлера. Внимательный взгляд его поблескивающих серых глаз был устремлен в горы. На губах играла полуулыбка, за столь короткий срок успевшая стать родной. Уложенные на колени руки отбивали неизвестную мелодию. Рудольф украдкой улыбнулся тоже. Он больше не мог делать вид, что не замечает этого — укрытого злостью отголоска печали в каждой острой черте. Такого же, какой видел у Аденауэра. Сейчас он не стал портить момент. Не из вежливости. Не сохранности ради. Просто не захотел. Прикусил язык и вернул взгляд туда, в накатывающуюся волнами синеву. Ту, что было так приятно и правильно разделить с Фишналлером.