Цветочек

Supertramp — Don't Leave Me Now

На этом бы и стоило закончить все эти выстраданные встречи, взгляды выжженные, тяжёлые, друг друга рвущие на куски — а кому сегодня из нас больнее? — будто играем в рулетку, а на кону — искорёженные сердца, которых нам совсем-совсем не жаль. На этом стоило бы закончить — я обещал себе… со счёта сбился сколько раз — но я не могу. Как дурак, переминаюсь с ноги на ногу, башмаки в грязи и пыли, на роже — очередные шрамы, а костяшки в крови. «Блять, ну зачем я тебе нужен, Карен?» — свербит в глотке, но на свет божий не выходит. Скажу, и всё полетит в Тартарары — пролезет мне под рёбра и останется там на веки вечные. Скажу, и никогда больше не уйду. «Девочка, прошу, не надо», — смотрю на неё, нежную, преданную, как побитый старый пес, но отстраниться не могу. Её маленькая ладошка на моей груди — как же там грохочет, боже! — и мне страшно. Лучше бы меня прошили пули насквозь, чем это тепло, которое не заслужил. «Отдай другому — не такому, как я, не такому, как Красный — лучшему», — сам себе не верю — увидел бы рядом и оторвал голову. За то, что однажды сделает ей больно, за то, что однажды она прольёт из-за него реки слёз, за то… Цепляюсь в ладонь мёртвой хваткой и, видит бог, если он существует, схожу с ума от счастья. Чувствую, что разревусь — ёбаный нытик, отставить! — и зарываюсь в её волосах. Цветочек, думаю я, вдыхая запах полей и беззаботной юности глубоко-глубоко. Что она делает со мной, что творит… Я ведь был уверен, что больше никогда, никогда… А теперь держу это совершенство в своих руках и не знаю, что ему дать взамен. Я пустой, выцветший, а она — живая, яркая, точно радуга после летнего дождя. Красивая, боже, до безумия красивая… — Не уходи, — шелестит в плечо, пытается всего объять, а мне горечь жжёт грудину, мысль долбит по вискам верная, единственно правильная: «беги, дубина, и не возвращайся!», но стоять продолжаю вкопанный — отмороженный по всем статьям. — Я… должен, — хриплю, отстраняюсь и тону в океанах. Карен плачет — из-за меня, снова. Жалею, что удары какого-то мудака накануне меня не прикончили. Так было бы действительно проще для нас обоих. Но я жив, она плачет, и мир снова сходит с ума. — Кому. Ты. Должен? — в голосе её чистая злость, в сжатых пальцах — моя потрёпанная куртка. Такие вопросы бы оставлять в риторических, но Карен и мёртвого поднимет ради необходимых ей ответов, поэтому я сдаюсь без боя. — Тебе, — объясняю, как ребенку, вот только убедить не удаётся даже себя. — Такие, как я… Не пара таким, как ты, Карен. Она взрывается смехом, вот только смех этот — истерика на грани фола, где балансировать с каждым разом удаётся всё хуже и хуже. Нужно что-то сделать, но я, слабак, лишь стою, понурив голову, и вслушиваюсь в удары собственного сердца. Оно говорит отчетливо: «Она — нужное, важное, выстраданное, истинное», но я спорю с ним, руку её отрываю от груди и отстраняюсь. Глаза предательски слезятся, посмотреть на неё и пропасть окончательно, бесповоротно… — Прости, — режет мне глотку, ноги разворачиваются в сторону выхода, до слуха долетают всхлипы, и лучше бы я помер прямо здесь на месте, чем знать, что ей больно, а виной этому я сам. — Сволочь! — шипит Карен за моей спиной, и хрупкие руки разворачивают меня и отшвыривают к стене. «Бей, я заслужил», наивно думаю я, закрывая глаза и готовясь к пощечинам, но вместо ударов она полосует поцелуем, и это — куда паршивее. — Нет, Карен, не надо, — лепечу обветренными губами в её мягкие губы, а сам ловлю в исступлении каждый вздох, каждый бесноватый горящий взгляд. Ладошки её сгребаю в свои руки и шепчу, обезумев от навалившегося вмиг счастья какую-то идиотскую бессмыслицу от том, что я не нужен ей, что я — ошибка, фатальное несчастье и убийца. Вот только Карен плевать хотела на мою пламенную речь — светится изнутри, словно божество, и покрывает поцелуями всё настойчивее. — Замолчи, Фрэнк, замолчи… — она стягивает куртку, я пытаюсь не сдаваться, но в объятиях её становлюсь безвольной куклой и закрываю глаза, впервые за долгое время позволяя себя насладиться близостью с женщиной. Эта девочка переворачивает мой устоявшийся на смертях и борьбе мир одним лишь взмахом ресниц, и я больше не могу — не могу! — противиться тому, что поселилось внутри меня. — Боже, пожалуйста, — хватаю её лицо в свои руки, в небесных глазах исчезаю, и больше нет Фрэнка Касла, больше нет Карателя — есть только пульсирующее сердце, требующее быть с ней и никогда не отпускать. Прижимаю что есть силы к себе, с ума схожу от нежности и сдаюсь ей, будто у меня когда-то был иной выход. Что уж говорить, лгать самому себе я научился мастерски. — Мне всё равно, понимаешь? — лихорадочно улыбается и плачет одновременно, всё покрывая и покрывая мои шрамы поцелуями. Я распят и убит её чувствами — я живу благодаря ей одной снова. «Я жив, Карен», — пронзает меня острой стрелой, и к чёртовой матери летят все выдуманные мной отговорки вместе с нашей одеждой. Подхватываю её на руки — пушинка, и как только здесь жизнь теплится — и несу в спальню. Драгоценность свою со всей осторожностью опускаю на кровать, а сам нависаю сверху — не приблизиться, не отстраниться. — Невероятная, — хрипло сообщаю правду, и осколок её улыбки навсегда застревает в моей раскуроченной войной груди. Тяжело дышит, глаза блестят в полутьме, оголённые плечи чуть дрожат, а я едва сдерживаю предательские слёзы и что есть силы поджимаю трясущиеся губы. «За что мне это? Чем заслужил тебя?» Карен обвивает руками шею и целует так медленно, что кажется, будто каждый нерв в моем теле напрягается от крышесносного желания обладать ею здесь и сейчас. Я был уверен, что забыл, что нужно делать с женщиной, когда она оказывается в руках, но инстинкты мощнее памяти, и я сам лишь животное, готовое взять то, что ему причитается по праву рождения. — Фрэнк… — моё имя из её уст звучит как молитва и исповедь. Я падаю в пропасть, теряю связь с реальность и погибаю. Я погиб, счастье моё, стучит где-то на задворках сознания, когда я начинаю двигаться в ней и ловить губами стоны. Заставляю себя замедлиться и посмотреть на Карен, и тут же нежные ладошки начинают гладить грубую кожу — ощущение, будто одним лишь прикосновением очищает меня от скверны, ярости, злого рока и многолетней боли, сросшейся со мной воедино давным-давно. Подарок этот принимаю, хоть и не достоин его, и треснувшее сердце отдаю ей на сдачу — больше у меня ничего нет и вряд ли предвидится. — Иди ко мне, — призывает меня Карен, прерывисто дыша, и я подчиняюсь, целуя и умирая в её руках ежесекундно. Однажды мир взрывается осколочными гранатами, дрожащее девичье тело я держу в своих руках и дрожу в унисон. Прижимаю к сердцу своему и долго-долго глажу белокурые волосы, молчание между нами — обволакивающее и нежное, как она сама, и я — совсем другой. Будто не было той войны, унёсшей ударной волной всё, что было важно; будто я снова тот самый Фрэнк, о существовании которого я успел позабыть. Цветочек, про себя повторяю я, и благодарю какие-то высшие силы за то, что оказался перед ней так слаб и безволен, и не смог уйти. — Мой, — твёрдо сообщает мне Карен, и я усмехаюсь её непоколебимой силе, вернувшей меня к жизни так просто и отчаянно. — Моя, — вторю ей, и остаюсь верным псом, охраняющим её сон каждую из ночей, что нам ещё отпущены.