сутки напролёт

рампо вдохнул, и резко множество физических ощущаемых образов разом оказались в сознании. он валялся на кровати, ощущая кожей шероховатость и голубоватую прохладу белой простыни. засунув руку под подушку, сжимал трикотажную, холодную ткань. рампо проснулся, но глаз не открывал. он любил начинать ощущать постепенно, любил, как по утрам вереницы образов и предметов, так легко складывающихся у него в голове в дела, разгадки, ответы и интеллектуальные триумфы, приходили и обступали его со всех сторон, словно подчинённые у двери кабинета начальника в начале рабочего дня. рампо полулениво вырисовывал пальцем кружочки на простыне и размышлял, от чего он проснулся. не то чтобы это было важно, но великий детектив привык знать ответы. поиском ответов он, кстати, и оправдывал хаотичную прокрастинацию. хотя, возможно, он эти два дела совмещал. кто знает. он понял, что его разбудил воздух. не приятный и какой-нибудь там необычайно ласковый, а вполне средний центральногородской воздух, пока ещё липкий, но к вечерам плавящийся от летней душной жары и машинных гонок. значит, по когда-то раньше утром успел открыть окно. эдогава усмехнулся и вспомнил, как они спорили, и рампо говорил осторожному писателю, мол, да забей ты, квартира-ж в центре, цветам этим тут всё равно ничё не поможет уже, они так и так засохнут, у них листья и так уже у половины либо гнилые, либо пыльные, да и зачем вообще цветы нужны; а созидатель, качая головой, отвечал, что просто ухаживать за ними прилично надо, а не совать венериной мухоловке мелко порезанные конфеты… короче, рампо не очень врубался в смысл цветов. он машинально отметил разговор под окнами («—… но ведь это так. когда человек предан, то он никогда не свободен полностью. — опять ты начинаешь… в преданности, может, ничего кроме свободы и нет…»), шорох чьих-то шагов по асфальту, привычную фоновую симфонию шаркающих шин, и ещё что-то неуловимо городское, какое-то неясное слияние всех услышанных звуков в одной точке. рампо надоело слушать город, и он перевернулся на другой бок. заглушаемая стеной, тихо на кухне то шуршала, то опять выключалась вода. пару раз стукнулись друг о друга неясного происхождения железные кухонные приспособления. эдогава понял, что если бы он понятия не имел о таком феномене как «готовка», то вполне, наверное, мог принять застенные шумы за отзвуки неясного колдовства, но не современного, знакомого и эсперовского, а какого-нибудь древнего и скрипящего, которого раньше, давно, боялись крестьяне, запирая дома от шестихвостых лисичек. рампо ещё не открывал глаза, но комната, особо не меняющаяся, беспрепятственно стояла перед внутренним зрением, и была, как и наяву, чудесным эклектичным сочетанием массовой культуры и чего-то неуловимо готического. по комнате опасно было бегать, потому что на полу стопками была разбросана исписанная и чистая пожелтевшая от времени хрустящая пергаментная бумага с будто бы обугленными краями («где он вообще берёт такую? почему не пользуется офисной, белой?» — думает эдогава, одновременно соглашаясь с тем, что офисная бумага, честно говоря, действительно ужасна), на тумбочке грозной башней возвышалась стопка запыленных книг, норовящая упасть, и поэтому подоткнутая каким-то ярким комиксом, под кроватью (рампо это точно знал, он сам её туда пнул однажды) лежала железная полускомканная банка из-под какой-то газировки, на проходе стояли коробки с некоторыми делами из агентства, которые рампо выпросил у фукудзавы. по официальной причине — чтобы перечитать и не забывать своих старых приёмов, а по настоящей — чтобы вслух читать их эдгару и заставлять его находить разгадки. официальная причина звучала слабовато (зачем для этого брать дела домой?), но директор, после некоторого раздумья, всё равно согласился. рампо наконец открыл глаза. встал, потянувшись; снова не нашёл очки, которые обычно находились где угодно, кроме адекватных мест, и сквозь лиловое с утра пространство прокрался в ванную мимо кухни. — я тебя всё равно заметил, — услышал он улыбающийся голос, выходя. возле плиты стоял эдгар, монотонно помешивая какую-то ерунду в кастрюле. или в сковородке. рампо постоянно путал эти вещи. эдогава прислонился к дверному косяку и начал бегать глазами по контрасту светлых кухонных стен, какого-то совсем уж естественного и адекватного оконного света и чёрной обористой рубашки аллана. тот наклонил голову, и шея была закрыта волосами, но рампо легко мог вообразить и её худую белизну, и выпирающий на ней сзади острый позвонок, к которому (рампо точно знал) можно аккуратно прикоснуться холодными кончиками пальцев и вызвать мурашки и лёгкое удивлённое хихиканье. иногда рампо удивлялся противоречию, которое эдгар непроизвольно производил, оказываясь в его квартирке. он выглядел так неестественно в современной индустриальной городской среде, словно был случайно заброшен сюда ураганом, как элли, или как будто он один был реальным, а всё вокруг него, включая рампо, было на скорую руку написанным шаблонным книжным миром, в который его занесло волей случая и из которого он не может выбраться. он был слишком старомоден и неловок, чтобы теряться в толпе, и был слишком готичен, чтобы быть органической частью современной квартиры. они были знакомы слишком близко, и поэтому по, входя к эдогаве, не тушевался, растворяясь в окружающем, а скорее сам растворял окружающее в своей всепоглощающей готике. так, по крайней мере, казалось рампо. ещё ему казалось, что эдгару больше пристало бы жить где-нибудь в соборе с высокими сводами, и стрельчатыми арками, и фиолетовым из-за витражей светом, а не в какой-нибудь обозримой обычной местности. здесь эдгар казался кладбищенским вороном, случайно залетевшим в гастроном. слишком инородный. слишком интересный, как нераскрытое дело. рампо выдернул себя из созерцательных раздумий, и, хитро прищурившись, подошёл со спины к эмоционально скрытому за чёлкой писателю. эдогава по-утреннему бережно обвил вокруг него руки и ткнулся носом куда-то возле лопаток — туда, куда смог достать. не к чести рампо будет сказано, но он частенько действительно не мог угадать, находится ли аллан в своём витиевато-разговорчивом настроении, или снова предпочтёт молчать и реагировать откликами, но детективу, в принципе, и не всегда были нужны слова: он успел заметить, как взволнованно и непроизвольно вздрогнула из-за его прикосновений рука эдгара. ему хватило этого для того, чтобы хитро улыбнуться в спину высокого писателя и сказать: — аллан, посмотри-ка на меня. лилово-каштановая шевелюра, а затем и одетые в чёрное плечи развернулись к обвившемуся плющом рампо и взглянули на него непроницаемым выражением глаз. — ты так хитро смотришь на меня, рампо-кун. неужели тебе понравилась новая рукопись? эдгар положил руки на плечи детектива, одной провёл по предплечью и сплёл пальцы вместе. другой убрал за ухо рампо непослушную, колючую прядь. ненастойчиво притянул его поближе за шею, проводя большим пальцем по тонкой и синеватой, как предрассветный ручеёк, бьющейся на шее жилке. — последняя глава, эдгар, она — как и ты сам. мне понравилось это чёрно-фиолетовое ночное небо, — хитрый прищур усиливается, и рампо осторожно, одной рукой чуть сдвигает чёлку писателя вбок, к носу, открывая свету уставший, фиолетово-чёрного цвета, глаз, с невероятно тонкой, синеющей снизу кожей, — а вот преступление по завязке уже очевидно. ты слишком торопишься! ну кто оставляет дверные петли в такую важную комнату несмазанными? убийца — мисс доримар, милый. глазки рампо на секунду раскрываются шире, и в них заметны хороводом ходящие иронические, колкие и будто бы прыгающие через аквамариново-оранжевый костерок искорки. аллан уже даже не думает расстраиваться — у него нет оружия против этого по-лисьему хитрого, но в то же время и до защемления грудной нежности совершенно по-детски самодовольно-наивного выражения восторга. он готов выслушать сколько угодно обидных вердиктов рампо только ради того, чтобы как можно дольше смотреть на такое его лицо. аллан думает об этом, утопая сердцем в синих волнах выходящей из берегов бесконтрольной нежности, а сам только крепче прижимает детектива к себе, как будто кто-то собирается его забрать, или будто бы он собирается уйти. — это не утренний разговор, рампо-кун. да и по вечерам ты бываешь куда лояльнее. я подожду. говорит, поглаживая по волосам, а сам усмехается уголком тонких бледных губ и насмешливо думает: «ну нет, а вот похвалы сейчас ты всё-таки не дождёшься. тебе тоже придётся подождать». эдогава немного обиженно, словно уловив мысль аллана, сопит, и утыкается лицом куда-то ему в грудь, закрывая глаза и пряча лицо. он наощупь проводит кончиками пальцев по запястью писателя, ощущая тонкие линии ярко видимых, легко воспроизводимых в памяти выпуклых вен. под пальцами они ощущаются почти так же, как жилки на листьях растений. такие же тонкие и настолько хрупкие, что боишься прикасаться. а ещё — слишком невыносимо смотреть, как они беспомощно трепещут на ветру в одиночестве. рампо не понимал растения, но понимал и видел их быстротечную хрупкость. понимал хорошо, и из-за этого иногда в своих влюблённых сравнениях непроизвольно добирался едва ли не до писательского изощрённого мастерства. всегда внимательный к образам и предметам (они, признаться, иногда ужасно, ужасно ему надоедали), с закрытыми глазами эдогава снова замер, ощущая, как отдаляются городские и посторонние звуки, и как на их место приходит звук ритмично стучащего сердца — чужого или своего. почти всегда ощущающий недостаток чего-либо, в дорогой обнимающей тесноте чужих рук рампо мог сконцентрироваться только на ощущении невероятной близости-нужности и на неторопливом поглаживании своих волос. рампо не увидел, но скорее ощутимо почувствовал, что из окна к его лицу прильнул первый солнечный луч. луч пробежал по объятиям, закрытым векам и застыл, будто впитываясь в улыбку, медленно появляющуюся на губах детектива.