сутки напролёт

из прошлой жизни он не вынес ни одной нормальной привычки. только деструктивные. к ним относилась, в частности, и хроническая сонная депривация, накатывающая внезапными неосознаваемыми волнами. иногда он думал, что было бы, будь у него другая способность — к примеру, страдал бы он так, бедняжка, если бы его сила заключалась бы в интуитивном составлении деликатесов из абсолютно любых ингредиентов? не спал бы он так же сутками, стараясь записать рецепт? записать! опять! да побрали бы черти все эти буквы! иногда он настолько изнемогал от равнонаклонённых, не теряющих своей чистоты даже из-за дрожащей руки строчек, что, поднимая голову куда-то в небо и смотря осторожно из-за шторы на луну, ему казалось, будто она покачивается в такт мелким, назойливым движениям запястья, выводящего очередное узорчатое начало очередной (узорчатой?) строчки. он моргал пересохшими глазами, и луна, хихикая, замирала. он вообще временами чувствовал, что не может заниматься чем-либо без одержимости. они как будто всегда рука об руку шли — что с романами, которые он писал, что с романами, которые он заводил… он насильно, может быть, третий раз за ночь, вкладывал себе в руку выпадающее тёмное перо. не спасала даже его красивая, потемневшая резная огранка, призванная, видимо, навевать на пишущего великие идеи. перо выпадало из ослабевающих, нетвёрдых пальцев, иногда впиваясь железным концом в бумагу и оставляя на ней глубокие, расползающиеся в виде осминожьих щупалец кляксы. сюжет новеллы выпадал из поминутно выключающегося сознания, всплывая там не в виде чёткой линии, а в виде каких-то перемешанных с реальностью резких отрывков, как в немом кино. вчера, проходя по улице, он случайно обратил внимание на резкий стальной блеск лестничного поручня. в сознании блеск металла перемешивался с хрустом отброшенной куда-то пинком банки из-под газировки, который он где-то слышал. в сознании воспоминание об оставленной на двери записке с загадкой перемешивалось с целью главного героя новеллы, который в общем-то, по первоначальному замыслу, хотел любой ценой добиться справедливости, а теперь, в засыпающем мозгу, бежал куда-то за призрачной запиской под аккомпанемент из грохота блестящей стали и водного шума. из грохота и шума шума и грохота какого-то из стука стука по поверхности по деревянной плоскости глубокого стука, бьющего в гол… аллан резко ткнулся упавшей от усталости головой в поверхность стола, повернулся и непонимающими глазами уставился на стоящий в дверях источник звука. источник звука был помят, взъерошен и разозлён и тем, что проснулся, и тем, что проснулся в одиночестве. — эдгар… ты всё равно сейчас ничего не напишешь. пойдём. — я забуду идеи за время сна, — промямлил аллан, содрогнувшись от внезапно накатившей холодной волны, вызванной, видимо, потерявшими адекватность от переутомления нервами. рампо вздохнул. когда-то в начале отношений это его необъективно бесило: почему аллан просто не может ночь напролёт проводить с ним, обнимать его, быть, наконец, с ним постоянно рядом? почему привыкший к одиночеству интроверт постоянно норовит закрыться то эмоционально, то в свой какой-то метафорический плащ и черновики? ответ звучал в вопросе. умный рампо всё понимал, но разве могло понимание успокоить его злость и досаду? внутри него колыхалась разбуженная, мешающая и ярко вспыхивающая в некоторые часы детская обида на недостаток внимания: иногда она уходила сама, иногда скрывалась от случайных ласковых слов эдгара, а иногда, как сейчас, сознательный рампо бил её по голове, говоря: «ну я ещё могу позволить ему ложиться в четыре и потом спать весь день, хоть это мне и мешает, но не спать по двое суток — тут уж ну точно срочно надо что-то предпринять, а не эгоистично культивировать неполноценность. точно не сейчас» — ты свои идеи не забудешь, даже если захочешь, я уверен. они ж почти все у тебя уже выписаны. — я… — и послушай, я же вижу, что ты сейчас даже половины моих слов не улавливаешь. утро вечера мудренее — помнишь? — сказал, а сам подошёл к сидящему. аллан почувствовал от него то тёплое ночное тепло, от которого обычно так не хочется уходить по ранним утрам. рампо стиснул его руку с размытыми пятнами от чернил на пальцах и всмотрелся в глаза. они потемнели из-за усталости, а кожа нижних век, и так обычно тонкая, приобрела прямо-таки папирусную, рассыпающуюся хрупкость. эдогава не был склонен к драматизму, но почти физически ощутил болезненную красноту сосудов, и от резкого испуга у него внезапно ёкнуло сердце. — аллан, пожалуйста… пойдём же, я тебе обещаю, что мысли перестанут ускользать, как проснёшься. эдгар растерянно переводил взгляд с рукописи на эдогаву. новеллистические образы набегали в голову, умоляя не оставлять их невоплощёнными (им тоже хотелось жить!), и их смерть казалась аллану ужасной… но… но расстроить детектива сейчас было, казалось бы, намного хуже… но разве это не сделка с совестью?.. рампо требовательно потянул беспомощного аллана за руку. тот махнул головой, словно отгоняя мысли. собрался что-то сказать, но в итоге только вздохнул, сжал в ответ тёплую руку («приятный контраст» — периферийно отметил он) растрёпанного уговаривателя и побрёл за ним в спальню. он бы протестовал против ухода, если бы силы были. силы же, не имеющие возможности противиться силе заботы, угасли. как же это приятно!.. если бы он мог сейчас осмыслять свои чувства, то он бы отметил, что испытывает, на самом деле, невероятную благодарность и такую любовь, от которой могли бы задребезжать во всём доме стёкла. но он не мог анализировать — у него слишком болела голова. он мог только, дойдя, наконец, до кровати, упасть, сжав руками рампо и уткнувшись ему куда-то в шею. аллан провалился в морфееву бессновидческую бездну как только его голова коснулась подушки. рампо закинул на него руку, прижимаясь ближе, и победно и ласково улыбнулся, закрывая глаза.