сутки напролёт

вдыхая свежий воздух, аллан успокаивался. как писатель и чувствительный человек, он давно заметил, что воздух — а он же свет, — в разное время суток преломляется по-разному. или это просто переменчивое, неспокойное сознание слишком сильно временами определяло бытие? вечерний воздух вдали от людей — спокойствие. это восприятие не было удивительным для человека, в принципе не чувствовавшего себя комфортно рядом с людьми, и иногда нервно и раздражённо сдвигающего невидимые брови в ответ на монотонный, многоголосый шум. намного более удивительным казалось странное, непривычное и задумчивое спокойствие внутри. и было ли дело в гладкой, тёмной и будто впитывающей свет воде, изредка волшебно поблёскивавшей беззвучной, сверкающей чешуёй рыбок-волн, или в отсутствии вокруг, на набережной, декоративных незнакомцев, так назойливо отвлекавших от мыслей, или в недавно завершённом романе, который — о боже! — искренне понравился рампо. эдгар улыбнулся из-за невольно возникшего воспоминания. в нём освещённый тёплым светом (либо лампы в гостиной, либо идеализированного ретроспективного восприятия, аллан точно установить не мог) эдогава вскакивал с кресла, потому что не мог усидеть, и без тени обычно проскальзывавшего выражения хитроватого всевидящего превосходства искренне размахивал руками и приговаривал, почти кричал: «да нет, ты не понимаешь! мне так интересно ты знаешь как давно не было? понимаешь? мне! интересно! ха-ха-ха! дольше тридцати минут! да ты наверное не поверишь, аллан, но ты действительно меня чуть не отвлёк витражом…» аллан тогда слушал быстрые, громкие отзывы и с виду молча краснел, а про себя отмечал: разыгравшийся от впечатлений, не успевающий следить за словами рампо так легко признаётся ему в почти совершённой ошибке — в буквальной слабости. неужели он чувствует себя настолько в безопасности? настолько доверительно рядом с алланом, что не боится на долю секунды — хоть и неосознанно, — скинуть нерушимое амплуа великого детектива — безошибочного и несомненного, всегда фыркающего своё пресловутое: «разве это не очевидно?..» случись это когда-нибудь раньше, раньше, и волнующийся, тревожный эдгар обязательно бы предположил: «но что, если он на самом деле настолько меня презирает, что в глубине души на самом деле не считает соперником, несмотря на слова? что, если его откровенность — лишь следствие моей ничтожности в его глазах?» он предположил бы это, а потом поверил бы сам в своё предположение и с тесно сомкнутыми от решительности губами сел бы писать новый роман, рассказ, не важно, главное — ещё больше догнать, обойти, запутать, победить, заставить широко распахнуть глаза, заставить заметить, заметить, заметить! от желания признания и победы холодно-конвульсивно дрожали пальцы и руки, в голове вихрем металось разбуженное предвкушение, а зрачки страшно стекленели… боже, шесть лет! стоящий на набережной, облокотившийся на перила забора-моста нынешний эдгар с болезненной тоской смотрел в прошлое на эдгара образца шестилетней мести и нескольких сомневающихся месяцев после. если бы он мог сказать ему, насколько глупо на самом деле было это одностороннее соперничество, насколько оно бессмысленно и сколько невозвратных нервов оно перекорвертировало в пустые и тёмно-затягивающие омуты-ночи! если бы он только мог… если бы он только мог вернуться и детально воссоздать процесс приятного, освобождающего разрушения болезненной зависимости от любого слова, любого взгляда доброго, недосягаемого (тогда!) идеала в свёрнутой набок странной шапочке… аллан резко встряхнул головой, отгоняя слишком уж сумбурно и дерзко набежавшие в рефлексийное спокойствие мысли: да разве сейчас он от эдогавы не зависим? аллана бросало в ужас каждый раз, когда он думал о том, что может вернуться в квартиру и снова обнаружить там пустую темноту вместо вальяжно раскинувшегося на диване детектива, вместо его «а принеси конфет», «а давай придумаем лингвистическое судоку» или вместо какой-то ерундовой болтовни о буднях в агентстве, о придурке-куникиде, не дающем отлынивать, и о самом себе, красавце-молодце, снова раскрывшем дело и спасшем всех. аллан не заметил этого, но от представления у него порозовели щёки. он всё ещё был зависим от детектива. безусловно. и самонадеянно было бы утверждать обратное — самонадеянно было бы утверждать, что у аллана снова хватит сил на одинокое, автономное существование. однако зависимость менялась, как менялся и эдгар. он не мог точно зафиксировать изменения, но мог их почувствовать где-то на уровне трепетного края души. оттуда, наверное, и начинало исходить спокойствие. оно усиливалось, когда рампо проводил мягкими руками по его коже — осторожно по плечам, вверх — горячими ладонями по шее, а потом, удерживая, улыбаясь — поцелуем в кончик носа, совсем бережно — в уголок губ… такие руки не могут презирать — даже думать об этом казалось аллану кощунством, чужеродным, глупым, несовместимым с нежной реальностью заблуждением. ах, бедный, бедный эдгар из прошлого… да, любимые тёплые руки рампо определённо приносили странное, глубокое спокойствие. это роднило их с любимым холодным ветром. аллан невольно усмехнулся своей усилившейся мечтательности. и куда только делась готическая мрачность? он весело оттолкнулся от перил и побрёл домой под кружочками фонарного света. ему хотелось прийти туда поскорее.