В ночи

Граф сидел неподвижно, крепко задумавшись, наблюдал за тем, как медленно клонится к закату усталое осеннее солнце. Все перед ним стояло в золоте и багрянце, октябрь, господством своим открывал главный секрет жизни — красота погибает. Всегда погибает. И лишь ее красота, совершенная, точно автором сего творения был мастер, гений, величайший из живущих на свете, теперь, благодаря неосторожной прихоти его самого, останется навсегда. Как-то внутренне содрогнувшись, волнение, время от времени, все же брало верх над врождённой манерой держаться, Руневский выпустил из рук книгу: — Чёрт возьми!.. — прошипел вампир, поднимая несчастных «Братьев Карамазовых» с пола. Какая ирония! Именно сегодня вечером, читая о терзаниях ревнивца Митеньки, он, человек, который всю жизнь считал ревность презренным чувством, во власти которого сгорают лишь глупцы, в эту минуту ощущал со старшим из горе-братьев Достоевского, такую глубокую связь, что становилось тошно. Он знал, что Алина уже не в первый раз сбегает на встречу с Каразиным, сбегает от него, и теперь каждый ее уход, становился пыткой. Все попытки остановить девушку, пугая ее дружиной, которая явно не придёт в восторг, если узнает, что одна из них поддерживает связь с убийцей Столыпина, а так же с человеком, который и его самого пытался убить, не привели ровным счётом ни к чему. Алина, бесстрашная Алина! Ее вообще было сложно напугать, иногда Руневскому казалось, что для барышни, пусть и вампира, это, скорее, все же, недостаток. «Я так испугалась…» — шёпот её тихий, ласковый, нежные губы прижимаются к его губам: «Не могу я потерять вас, Руневский!..» Руневский… Даже после того, как она храбро и самозабвенно вытаскивала из его израненного тела серебряные пули, обжигая пальцы, вопила и шипела от боли, после его робкого признания и столь долгожданной любви, подарившей ему самые счастливые за последние сто с небольшим лет, мгновения, он все же оставался для неё Руневским. Тогда как тот, другой, всегда был Петей. Петенькой. Словно кто-то каждый раз брал за горло и сдавливал его с такой силой, что невозможно становилось дышать. В груди все огнём горело от одной лишь мысли, что однажды Алина выберет не его. Будто недостаточно было и того унижения, что он уже испытывал. И что делать? Как быть? Убить ее?.. От одной лишь этой мысли ладони его задрожали, но он был слишком слаб в своей страсти. Резко поднявшись, Руневский вышел из кабинета. Проходя мимо зеркального шкафа в гостиной, он мельком увидел своё отражение, и в испуге отшатнулся: на него смотрело оцарапанное ненавистью и страданием лицо, с горящими глазами. С глазами самого дьявола. С глазами безумца. «Вот и пришёл конец…» — подумал он. Слышно было, как к парадному подъехала карета, не иначе, как Алина вернулась домой. А между тем, на дворе уже стояла глубокая ночь. Через несколько мгновений, когда она вошла в дом, рука Руневского уже крепко сжимала револьвер с двумя серебряными пулями. Потому что жизнь без неё потеряла бы всякий смысл. — Руневский, вы здесь? — Алина сияла, лёгкий румянец и холодная свежесть осенней ночи. Глаза ее огромные, влажные, манящие, будто на мгновение смягчили его сердце, заставили разжать дрожащие пальцы… Едва не выронив револьвер, спрятанный за спиной, граф, каким-то не своим голосом, произнес: — Где вы были в столь поздний час, извольте объяснить? Вскинув брови, Алина улыбнулась, легко, точно в танце, сделала несколько шагов, и остановилась. Совсем рядом: — Что вы там прячете? — заинтересованно сверкнула глазами девушка, пытаясь заглянуть за спину Александра: — Снова подарок? — Алина, — прошептал Руневский, чувствуя, как на лбу выступают крохотные капли пота: — Я вас люблю!.. Выстрел оглушил его, все вокруг исказилось, точно комната превращалась в размытую акварель. Ее глаза все ещё сияли, в них отражался холодный порочный лунный свет, свет уходящей жизни, которая, на самом деле, давно уже покинула девушку. Упав на колени, Руневский закричал от ужаса. Подхватил Алину, прижал к себе, уткнулся лицом в мягкие темные волосы, с горячностью безумца умоляя лишь об одном — простить его. Простить его. Простить… — Саша! — тряхнув хорошенько за плечи, с истинно анархическим упорством, Алина проговорила чуть громче: — Проснись же! Медленно открыв глаза, Руневский тяжело дыша, приподнялся на локте: — Алина!.. — вцепившись в ее руку, выдохнул он возбужденно. Остатки ночного кошмара растворились, исчезли, спрятались в темных углах огромной спальни. — Тебе что-то снилось, — нежно коснувшись губами его лица, Алина прижалась к возлюбленному под одеялом. Обвила руками шею и осторожно положила голову на грудь Руневского: — Ложись, любимый. Ещё очень рано. Да, пожалуй, слишком рано. В конце концов, однажды, возможно, даже утром, он все расскажет. Она должна знать правду. Каразин жив. — Что тебе снилось? — прошептала Алина, когда Александр вновь опустил голову на подушку. Перехватив под одеялом ее тонкие пальчики, Руневский сжал их с такой силой, что девушка негромко застонала от боли: — Снова ты, душа моя, — ответил вампир, поднося ее руку к губам: — Это всегда была ты… И выстрел прогремел, разрезав тишину ночи острым, как клинок, звенящим грохотом.