Колыбельная

«Нет. Хватит себя так вести! Ты похож на ребёнка! С тобой очень сложно! Повзрослей, наконец-то!» Эрену начинает казаться, что вся его жизнь медленно, но уверенно течёт прямо сквозь его пальцы в самую настоящую задницу. Другого объяснения почему люди вечно что-то требуют и ждут от него — он найти не мог. То он слишком весёлый и от его шуток «взрослые» сверстники начинают закатывать глаза; то он непозволительно груб и может довести всех до критической точки. Что ж, если ему нельзя шутить с друзьями и вечно нужно сдерживаться, чтобы вписывать в рамки стандартов, быть легкомысленным и мечтательным, то он готов жить в лесу, да сожительствовать с птицами, живущих на деревьях, да отбирать дикую ягоду у медведей. «Ты слишком грубый, Йегер! Ты вечно создаёшь проблемы из воздуха! Хорошо, что ты хотя бы не ноешь постоянно о своих проблемах. Хоть какой-то толк от тебя.» Слишком очевидно, что Эрен не найдёт свою родственную душу в раскалённом Лос-Анджелесе, только душных людей, готовых обсуждать каждый его поступок. Ему кажется, что он настолько сломанный и неправильный, что судьба, в очередной раз, подгадила, и он или она просто не будут разговаривать на английском. А если они и встреться случайно, то толком и не узнают друг друга, просто постоят рядом и уйдут, так и не оглянувшись. У него нет сил отвечать на тупые вопросы заботливых друзей по семь раз на дню, — и нет, они-то ни в чём не виноваты, Йегер и сам понимает, что у него не характер, а говно какое-то, — он либо игнорирует их в открытую, смотря на их встревоженные лица, либо вообще проходит мимо, словно не знает их. Грубо, грубо, грубо. Иронично наблюдать за поведением знакомых, стоит ярким малахитовым глазам потускнет, стать на несколько оттенков темнее и холоднее, чем обычно, а улыбке исчезнуть, на него посмотрят испуганно, даже со скрытым презрением в глазах, да и отойдут на несколько шагов назад, а особо верующие ещё и перекреститься. Как часто при разговоре с ним они обращаются к Богу? «Боже мой, какой ты трудный…» И грубый тоже. Эрен не помнит, когда его жизнь, полная контроля со стороны чужих людей, на мнение которых ему должно было плевать с высокой колокольни, но почему-то не было, резко совершила оборот на сто восемьдесят градусов: когда он пошёл с Жаном в местный клуб, где постоянно тусовались студенты их университета, вместо того, чтобы готовиться к контрольной работе, за ходом которой будет следить сама Ханджи Зое, или когда он решил под шумок, ну и под градусом, украсить футляр, лежащем на барном стуле, пока незнакомка отвернулась сделать заказ. На следующие утро он проснулся в обнимку с тяжёлым футляром. У него было жёсткое похмелье, последнюю таблетку от головной боли выпил Зик, его «заботливый» и любимый старший брат, который тоже вернулся под утро, но вовремя ушедший на свою работу. Помимо головной боли и тошноты, у него затекли конечности, и щека адски горела. Как оказалось, он отлежал её и на ней остался отпечаток, а в самом футляре таилась акустическая гитара с порванной струной. На её верхней деки были написаны фамилия и инициал. Эрен тогда сильно зажмурился, даже дал себе несколько лёгких пощёчин, искренне надеясь, что это просто страшный сон. Но нет. «К. Рейнхольд» — всё также было криво выведено перманентным маркером. Не то, чтобы в его окружении было много Рейнхольдов, но одна была точно. С точно такими же чёрными пышными кудрями и чёрной кожанкой. И с ней он встречаться не хотел. Но надо было. Помимо возвращенной гитары, он получил обжигающий взгляд разноцветных глаз и влюблённость, которую он, казалось, совсем не просил, но которая ударила по мозгам так сильно, что, когда он всё же опомнился, осознал, что выйти из этого состояния уже больше не сможет. И его Рейнхольд — девушка, что совсем перестала напоминать знакомую девчонку со школьной параллели. Нельзя теперь её назвать невежливой, как это было в школе, теперь она скорее замкнутая, нелюдимая, и по фамилии ни разу не назвала. Эрен говорил словно со стеной: та стояла к нему спиной, раскрыв футляр, рассматривая свою гитару, а потом коротко сказала: «Спасибо, что не разбил». Встретились они только через две недели, в том самом клубе, где Эрен украл её гитару. Вроде бы учились в одном университете, а пересечься не удавалось от слова совсем, хоть Эрен сделал всё для этого, даже узнал у Энни на каком факультете та училась; нужно отдать должное подруге, та не стала едко напоминать ему о том, что следить за людьми плохо, а просто слила ему всю возможную информацию, взамен, правда попросив, чтобы Йегер не заваливался больше к Армину в общежитие. Они пробыли друг с другом ровно двадцать минут — ровно столько, на сколько Жан опоздал, друг завалился с шумом, не хватало разве соответственной мелодии и звуков фейерверков на фоне и сразу же повис на его шеи, видимо, уже успел накидаться до того состояния, когда «море по колено». Эрен успел только начеркать на салфетки номер своего телефона, в последний момент сказав ей: «Я так и не расплатился за порванную струну на твоей гитаре… Но я должен идти.» А на утро он носился по всей квартире, умудряясь сбить мамину любимую вазу какой-то-там-древней-династии и совершить странный финт в воздухе, перепрыгивая диван в гостиной, падая головой прямо на колени к брату, всё это время держа в руках телефон, на экране которого светилось одно непрочитанное сообщение: «Она была порвана уже до тебя, Йегер». И они встретились ещё раз. В клубе, где Эрен уже никого не ждал; в университете, где они «случайно» пересеклись перед аудиторией исторических искусств. И он до сих пор уверен: это было одно из самых нежных и приятных моментов в его жизни. Он как будто сидел не в клубе и не в душном коридоре, а на берегу моря, волнами ласкающее обнажённые стопы, и на небе не тёмные, мрачно нависшие тучи, а почти светлое небо, покрытое яркими звёздами. И та самая девушка — Кристина — вдруг показалась ему особенной, со своими мягкими кудряшками, такими забавными. Тот вечер был первым в памяти Эрена, когда у него не спросили: «Ты всегда ведёшь себя как ребёнок?», а вместо этого… «Ты ведёшь себя так мило, а у нас ведь даже ещё конфетно-букетный период не начался.» Эрен никогда и ничего в мире так сильно не желал, кроме этого, чтобы этот период начался как можно скорее. Кристина косится на коробочку, которая стояла прямо по середине той части парты за которой сидела она. Бертольд, сидевший на своей половине, хитро щурится, отворачивается к окну, прикрывает свои губы ладонью, стараясь скрыть лисью улыбку. Все в аудитории шепчутся, поглядывают на неё и на коробочку тёмно-бордового цвета с белой ленточкой. Она проходит в глубь кабинета, ставит свою сумку на стул, берёт в руки коробку и слегка трясёт, стараясь услышать хоть какие-то звуки. Поведение лучшего друга и остальных однокурсников вызывает в ней недоверие, но девушка сжимает края нежной атласной ленты и тянет её, развязывая бантик. Заглядывает внутрь, вертит в длинных пальцах флакон с духами. Её любимые. Плечи Бертольда подрагивают, явно от смеха, он локтём толкает конверт, который явно хотел прочитать или уже прочитал. Кристина недовольно смотрит на него, открывает его, раскладывает сложенный лист и читает размашистый почерк с множеством петелек: «То кафе, в котором ты сидела вчера. В 19:00. Эрен.» — Какая ерунда, — её губы кривятся, она ещё раз читает записку, пытаясь понять, каким образом Йегер узнал о её вчерашней прогулке с Марко. — Ты пойдёшь? — Бертольд смотрит на неё, улыбаясь. — Пойду, — резким и нервным движением она прячет подарок и записку в сумку, падает на стул, специально толкая друга в плечо. Кто-то из однокурсников шепчет сладко-приторным голосом о любви, котах и брачном периоде. Идиоты. Когда в его голове что-то щёлкнуло — Эрен не знает. Когда он всё осознал — для него до сих пор загадка. Его жизнь просто изменила свои краски. Если «до» люди были лишь наполнены серостью и гнилью, а природа лишилась своих красок, то «после» в него кинули сразу несколько атомных бомб, наполнив его душу самыми разными цветами. Он понятия не имеет, как влюбился в Кристину. Наверное, тогда, когда ему захотелось увидеть её улыбку, прижать её к себе, специально вырвать из её пальцев никотиновую палочку, чтобы та встала на носочках, выдыхая едкий дым прямо ему в губы перед поцелуем. Для Эрена стало уже очевидным, что родственную душу он в этой жизни нашёл. Она существует, живёт в одном с ним городе и хорошо говорит по-английски. Эрен всей душой любит свою жизнь. Больше неё он любит только одного человека, безустанно спрашивающего об одном. Бертольд и Марко прикрывают свои лица ладонями, когда Кристина переспрашивает: — Он всегда был таким милым?