И только ворон станет свидетелем смерти нашей

Тепло. Солнце щекочет кожу, лаская лучами обнажённые плечи и играя в догонялки с веснушками на них, словно маленький ребёнок. Оно не жжёт – ещё нет – оно греет, как человек, что смотрит на тебя влюблённо. К  вечеру я точно обгорю, кожа порозовеет и вспухнет, а потом начнёт чесаться. И меня будет обильно натирать сметаной свекровь, по-доброму подшучивая над неразумной северной дикаркой, как она меня называет. Ей будет весело, а я буду хихикать в ответ, одновременно ёжась и краснея – не только от солнца, а от того, как непривычно вот так, по-семейному, просто… быть. Я несмело ступаю босыми ногами по непривычному светлому песку, ощущая тепло идущее от него. Неужели самой природой задумано, что вот этот жёлтый песок чужой для меня земли гораздо приветливее и теплее, чем родной вулканический, серо-чёрный, встречающий стопы не теплотой, а прохладой? Чайки пролетают над головой, нагло крича что-то на своём птичьем языке. Я запрокидываю голову, щурясь и удивлённо провожая их вслед. Мне кажется, или на юге они меньше, чем на севере? А эти совсем как дети – легче, что ли… Может, они тоже прилетают сюда на каникулы? Внезапная волна – быстрая и озорная – разбивается о мои ноги, холодные брызги летят в лицо, и я, взвизгнув, отшатываюсь подальше от линии берега. Я смеюсь от неожиданности, и в следующее мгновение возвращаюсь обратно, чтобы снова почувствовать эти новые ощущения. Хочу помнить, каково это – когда тебе не страшно. Илья поодаль наблюдает за мной, сидя на поваленном бревне, почти вросшем в песок за много лет лежания на берегу. Моя реакция его умиляет, он улыбается. Взгляд серьёзный, но на его щёках появляются ямочки – значит, улыбается искренне, а не использует эту свою дежурную улыбку! Значит, всё по-настоящему. Если у нас когда-нибудь родится ребёнок… пусть у него будут такие же ямочки. И такая же улыбка, как сейчас.

***

Тепло. Скорее, даже – жарко. Солнце больше не играет со мной, не ласкает – оно нещадно жалит своими лучами, кусая за обнажённые плечи, впиваясь зубами сквозь кожу, оставляя красные отметины. Кажется, ещё чуть-чуть – и кожа зашипит. Чтобы не обгореть окончательно, густо натираюсь кремом от загара, размазывая белыми разводами по бледной коже. Мои мужчины сейчас смотрят на сие действие с презрением – тоже мне, критики, блин. Их взгляды одинаково снисходительны: мол, маме опять неймётся. А я знаю, что вечером я буду обоих натирать сметаной, смеясь и ругая за глупость, как когда-то делала моя бывшая свекровь. Всё по кругу, всё повторяется. Теперь-то морем меня не удивишь, трепета оно больше не вызывает. Насмотрелась в своё время, спасибо. Нанюхалась. Даже успела выплакать своё собственное когда-то. Скучающе наблюдаю за визжащим от восторга Володькой в полосатых плавках, которого Жанат закидывает в воду, как пушинку. Мальчишки бесятся, играя в воде, а я мечтаю поскорее укрыться в прохладных стенах отеля, потому что разогретый песок просачивается между пальцами ног. Хочется тени и прохлады. И чего Жаната в Черногорию потянуло? Хотели же в тихую, туманную Данию рвануть! Володька зовёт меня, махая рукой, умоляет пойти плескаться вместе с ними. Хочет поделиться со мной своей радостью. Поднимаюсь, подавляя тяжкий вздох. Чем чаще смотрю на улыбающегося сына, тем чаще вспоминаю улыбку его отца. Такой же, не по-детски, серьёзный взгляд, но такие же предательски родные ямочки, означающие искреннюю улыбку. Такие же милые ямочки, в которых можно увидеть пропасть…

***

Холодно. Очень-очень холодно… Настолько, что боль становится чем-то второстепенным – она просто есть, но где-то далеко. Пытаюсь открыть глаза, не понимая, что не так с ресницами. Опять что ли уснула, не смыв тушь? Почему же они стали такими тяжёлыми? Почему липнут друг к дружке, не давая нормально распахнуть глаза? Нет, это не тушь. Это иней не даёт мне моргнуть, пронзая веки маленькими ледяными иголочками. Я изо всех сил моргаю, и он осыпается на грудь белыми крупинками, как снег. В машине снег? Тёплый воздух вырывается из груди, выходя облачком паром изо рта. Почему так холодно? В машине ведь должно быть тепло… Я же печку не выключала. Я точно помню, как крутила рычажок до упора, чтобы прогнать прохладу… Но почему в машине так мерзко, как на улице? Всё лицо щиплет, как будто с меня кожу срезали. Щёки горят, губа трескается. Нахожу в себе силы окончательно распахнуть глаза, встрепенувшись, и тут же с губ срывается стон. В груди больно, как будто что-то сдавливает. При каждом вдохе словно электрическим разрядом пронзает. Кусаю губу, пытаясь сдержать судорожное дыхание. Рёбра сломаны… дышать тяжело, как будто кислород стал гуще. С каждым вдохом – спазм, а с выдохом – судорога. Дышать нельзя. Дышать больно. Дышать страшно. Чёрт, да какого хрена? - Мама! Мамочка! Рывком подаюсь вперёд, мгновенно приходя в себя, морщась от боли. Сломанные рёбра мне этого не прощают, разболевшись ещё сильнее, сводя с ума. Давлюсь воздухом, обхватив себя порезанными руками, чтобы хоть как-то угомонить боль. Авария. Мы попали в аварию. В нас же влетел ёбаный грузовик, не понятно за каким хером поехавший по серпантину. Здесь же запрещено движение большегрузов из-за крутых поворотов. Но он поехал. Он нас убил. - Мама, тебе очень больно? – истерично визжит Володька, высовываясь из-за моего кресла. Я разворачиваюсь к нему насколько это возможно в моём нынешнем положении. Живой. Бледный, испуганный, зарёванный, но живой. Он не выглядит серьёзно пострадавшим, но всё равно сердце кровью обливается от его помятого вида. - Володя, у тебя… у тебя что-нибудь болит? – выдыхаю сквозь зубы. Тяну к нему руку, с трудом отодрав её от своей груди. Ногти сломаны, пальцы порезаны. Кровь уже остановилась, превратившись в красные кристаллы льда на порезах. Лицо, судя по тому, как щиплет переносицу и скулы, сейчас у меня тоже не в лучшем состоянии. Пытаюсь оттолкнуться ногами, чтобы ещё немного повернуться и увидеть Володьку полностью, оценить его состояние и точно убедиться, что он в порядке, но тут же понимаю, что совершила ошибку. Распухшая, явно сломанная нога мгновенно напоминает о своём существовании, выстрелив такой болью, что я не могу сдержать вопля. Поломанные ногти вонзаются в ладонь, но боли я не ощущаю, словно все нервы быстро сбежались в повреждённую ногу, покинув другие части тела. Пытаюсь проглотить крик, но он не хочет лезть обратно. - Мама! – Володька визжит, хватаясь за мою руку. Трясёт меня своими тёплыми пальчиками. Боже мой, бедный ребёнок, сколько же на тебя прямо сейчас свалилось! Пытаюсь успокоиться, отдышаться, делая судорожные вдохи, боясь лишний раз потревожить рёбра. Не шевелюсь, но нога всё равно болезненно пульсирует и жалит тысячами раскалённых игл. Слёзы льют из глаз рекой, застилая туманом зрение. Я не могу плакать – не сейчас, не при нём. Трясу головой, пытаясь их прогнать, но без толку. - Я в порядке, мамочка! – тараторит Володька, видимо, пытаясь успокоить меня. Испугался моего крика. – Я только ручки поранил чуть-чуть, а так всё в порядке, видишь, мама? – он тянет руки ко мне, демонстрируя окровавленные ладошки. Порезался, видимо, об осколки стекла. Кровь уже тёмная, почти чёрная и подмёрзшая. Жив. Малыш жив. Господи, хоть бы ты остался цел. - Хорошо… - выдыхаю, откидываясь обратно на кресло. Бедный, бедный мой ребёнок. Повезло, что просто порезался, а не сломал ничего. Как же не вовремя я его отстегнула. - А я, похоже, немножко поломалась, - аккуратно касаюсь опухшей под штаниной голени, трепыхнувшись от новой волны боли – такой сильной, что свело даже живот. Успеваю закусить губу, чтоб не вскрикнуть снова. Даже представить страшно, как это выглядит. Порыв ветра приносит в салон ледяной воздух, кусая раны на моём лице. Я поднимаю взгляд на разбитое лобовое стекло, что совсем недавно я старательно пыталась очистить от снега. Трещины расползлись паутиной по всей водительской стороне, но ветер задувает не из него. Он лезет с другой стороны. С усилием поворачиваю голову, глядя на торчащие, уродливые куски стекла на окне, разбитого крепкими ветвями дерева, – вот чьи осколки разлетелись по салону. Интересно, много ли теперь в моей голове застрявшего стекла? Осторожно провожу кончиками пальцев по волосам, пытаясь отыскать что-нибудь впившееся, но нет. Видимо, вылетевший из кресла Володька и мои попытки защитить его, уберегли от травмирующих осколков стеклянного дождя. Ну, хоть где-то мне повезло. Чёрт, но как же холодно. Порывы ветра влетают в нашу машину, разбиваясь об меня, как волны о скалы. Осторожно тянусь к панели, боясь потревожить раны. Печка включена на максимум, но тело всё равно трясёт от холода. Скоро зубами начну стучать. Надо что-то делать. Надо как-то заделать дыру в окне, иначе совсем задубеем. Но чем? В багажнике должно лежать старое покрывало на случай ночёвки в машине, и если получится добраться до туда и достать его… А заодно посмотреть насколько серьёзно мы застряли, и куда делся грузовик. - Солнышко, ты сможешь выйти из машины? – хриплю, едва повернув голову. Володька в ответ бубнит что-то нечленораздельное – то ли соглашается, то ли просто  стонет от страха, – но тянется к двери, нажимая на ручку. Ветер задувает с особой силой, появляется какой-то жуткий срежет, словно какой-то зверь царапает корпус автомобиля, угрожая забраться внутрь. Ленин вскрикивает от страха и тянет дверь обратно на себя, борясь с неясным чудовищем. - Там дерево, мама… оно шуршит и хочет залезть! - верещит он, вылупившись на меня. В карих глазах неподдельный ужас. Я тяну к нему руку, чтобы попытаться успокоить, но малыш переползает на другую сторону, прильнув к окну. С трудом поворачиваю голову за ним, ловя себя на мысли, что с пассажирской стороны в окне как-то темнее… Какая-то странная стена из снега, налепленного неровными клочками на чёрные камни. Моя вытянутая рука безвольно падает, когда приходит осознание. Вовка дёргает дверь, борется с ней, безуспешно проигрывая. Вот оно как… Грузовик ударил нас сбоку, может, чуть сзади. Нас развернуло, и машина соскользнула, чудом не улетев в обрыв, пассажирскую сторону прижало к скале, не понятно как. Мы как будто на чём-то висим. Пытаясь проигнорировать рвущие грудь рёбра, разворачиваюсь к разбитому окну, нажимая на ручку своей двери. Скрежет царапающих корпус ветвей вызывает мурашки по спине. Так не бывает, так просто не бывает! Наверное, от удара наша машина всё же слетела с обрыва, но, к счастью, нас поймало одно из тех жутких деревьев, удерживая на своих массивных  ветвях тонну покорёженного железа. С другой стороны, теперь нам нельзя покинуть машину, потому что сорваться в пропасть очень легко. Медленно прикрываю дверь, стараясь удержать маску на лице, чтобы не перепугать сына ещё больше. Володька таращится на меня, забившись в угол, зачем-то схватив свою шапку. Глаза огромные и мокрые, а губы прямо синие. - Мы здесь умрём, мама? – шепчет он, теребя помпон своей нелепой зимней шапки. - Нет, - выдыхаю, откидываясь обратно на спинку кресла, больше, наверное, пытаясь утешить себя, а не Ленина. Если нас не расплющило грузовиком, значит, кто-то из нас ушёл от лобового удара, оставив минимальные повреждения на нашей машине. Скорее всего, нас зацепило боком и, по инерции, наша машина съехала с оврага. Возможно, водитель грузовика цел и уже пытается вызвать помощь. У него ведь есть, наверное, спутниковый телефон, верно? Мы ведь не разбились насмерть – значит, есть шанс. - Нет, солнышко, - повторяю уже увереннее. Сын откидывает шапку в сторону, шуршит чем-то и тянется ко мне, осторожно перелезая на переднее сидение. Зря, тут ведь холоднее из-за разбитого окна. - Хочешь кексик, мама? – тихо спрашивает он, протягивая мятую упаковку дрожащими руками. Я, не глядя, достаю один, наспех сунув его в рот, интенсивно заработав челюстями. Хотя бы так. Я бы обняла малыша, прижав к себе, но не могу из-за ноги. Остаётся только сидеть, дышать и не показывать своего страха, потому что если начну плакать – Володя тоже начнёт, – а если замолчу – он испугается тишины.

***

Темнеет. Трудно понять, сколько точно прошло времени, потому что телефон и планшет уже разрядились. Небо сначала было серым, а потом начало проваливаться в чёрное. Сейчас за стеклом будто плёнка: мутная и матовая, а в ней где-то притаился мрак. И он наблюдает. Я вижу как будто бы движение, но списываю всё на игру света, хотя света тут уже нет. Печка не справляется. Может, сломалась. Может, топливо заканчивается. Или я замерзаю быстрее, чем успеваю понять, что вообще происходит. Холод просачивается под одежду. - Мам… - еле слышно шепчет Володя, прижимаясь ко мне, поджав ноги и кутаясь в мою куртку. Ручки у него холодные – я чувствую их на своих рёбрах. Маленькие и ледяные. – Мам, он опять прилетел. Медленно поворачиваю голову – шея деревянная и не хочет слушаться. На ветке совсем близко от нас сидит ворон. Не каркает. Не двигается. Просто смотрит. Долго смотрит. - Там, - продолжает шептать Володька, вжимаясь в меня сильнее, словно пытаясь спрятаться. – Он ждёт, чтобы мы умерли. - Перестань, малыш… - пытаюсь улыбнуться, но лицо не слушается, потому что замёрзло. – Это просто птица… - Нет. Это не птица. Он меня зовёт. Володька дрожит, но не от холода, а от страха. Так бывает, когда ночь слишком длинная, а мама спит слишком крепко и не слышит твой зов. Зажимаю его в объятиях крепче, как только могу. Рёбра не прощают этого и трещат, но мне всё равно. - Не бойся, малыш, я с тобой. Он кивает, но не успокаивается. Замирает, но не расслабляется. Его глаза смотрят сквозь меня, куда дальше. - Он говорит со мной, - снова шепчет Володя. – Говорит, что ты уже не сможешь меня спасти. Что он будет ждать, пока ты уснёшь. Господи. Сжимаю его так сильно, что ногти врезаются в его худенькую спину. - Не слушай его, солнышко. Это просто дурацкая птица, слышишь? Говорю это, а сама не верю, потому что где-то глубоко внутри, на самом дне, мне тоже кажется, что он говорит правду.

***

Печка больше не гудит. Даже не шипит. Она умерла вместе с последней искрой надежды. Исчезло её слабое жужжание – теперь в салоне слышно только дыхание, но и оно всё чаще сбивается. Мы как звери, что поймали в капкан. - Мам, он теперь за машиной, - губы у сына шевелятся, но я не сразу понимаю, что он шепчет. Только когда он повторяет, до меня доходит смысл. Резко оборачиваюсь – громко сказано, потому что шея совсем не слушается, а глаза болят от напряжения, – но за стеклом только темнота. Но не просто тьма. Там явно что-то есть. Я знаю. - Кто-то ходит… - еле слышно продолжает Володя, даже не смотря в окно. – Шуршит по снегу. Слышишь, мама? Прислушиваюсь. И правда – что-то есть. Звук сухой, будто ветка царапает корпус, но ни один ветер не может так ровно и уверенно скрести по металлу. Ветка? Но ветки так не двигаются. - Это… дерево качается, малыш, - бормочу, пытаясь успокоить больше себя, чем его. Мой голос дрожит вместе со мной. – Просто ветки. Ветер. - Нет, это он, - он качает головой, и его голос срывается, становясь тоньше. – Он карабкается по капоту и хочет влезть в салон. И в этот момент что-то действительно скользит по крыше. Я слышу, как оно трётся, как цепляется когтями за обледенелый металл. А потом с резким и глухим стуком что-то падает на капот прямо перед нами. Ворон размашисто расправляет крылья, будто для атаки, и заглядывает внутрь через трещину в лобовом стекле. На морде нет никаких эмоций, только чёрные глаза, как бусинки разглядывают нас. Володя истошно визжит. Его крик режет уши, и я машинально дёргаюсь, ударяя ладонью по клаксону – бииип-бип! – разрывая тишину над обрывом. Но ворон не пугается и не отступает. Он наклоняется и начинает стучать клювом по трещинам в стекле. Один удар, второй – и царапина на стекле растёт, как трещина на льду. Лобовое дрожит от такой наглости. Малыш продолжает кричать – теперь навзрыд, захлёбываясь слюной и соплями, закрывая руками лицо. Пытаюсь прижать его к себе, закрыть и спрятать, но  он дёргается и вырывается, как раненый зверёныш. - Тише, Володя, это просто птица, он не зайдёт, я с тобой, слышишь меня?! Клюв снова с треском бьёт по стеклу, и кусок осколка выпадает, падая на приборную панель, и через маленькую прореху ворон засовывает голову внутрь, клюя воздух, словно ища наши глаза. Я инстинктивно бью по нему рукой, пытаясь прогнать, но он отскакивает и тут же вцепляется мне в запястье острым клювом, пронзая кожу. Я взвизгиваю от ужаса и боли. Кровь брызжет на руль, рука дрожит, пока я жму на рану, пытаясь остановить кровотечение. - Сделай, чтобы он ушёл, мамочка! – верещит малыш, сжимаясь в комок, и я прижимаюсь к нему, плача и всхлипывая прямо в его макушку.