И только ворон станет свидетелем смерти нашей

Я ошиблась. Я допустила чёртову промашку, как последняя идиотка. Замечаю это ещё до того, как радостный голос диктора на радио объявляет о том, что циклон внезапно сместился, пополз в сторону, и скоро трасса будет свободна от пурги благодаря сильному ветру, что продует всё к чёртовой матери. Но только не серпантин, нет – за бортом завывает, снег липнет на лобовое. Видимость никакая. И тут ещё радио, по которому радуются резкому смещению непогоды в горы, начинает периодически шипеть и отключаться, будто злобно смеётся надо мной. Мы въезжаем в самую задницу, и сворачивать назад уже слишком поздно. Пути назад больше нет. Потихоньку сбываются мои худшие прогнозы. Колею начинает заметать, машина начинает дрожать при каждом движении, скользя и сопротивляясь, а я не сумею задом выехать с серпантина – даже пытаться бессмысленно. А развернуть машину тут негде – сугробы по обоим бокам, местами даже выше бампера. Увязнуть по уши для полного счастья не хватает. Остаётся лишь путь вперёд. На авось. Ничего, будем ехать медленно, не спеша. Аккуратно. А куда деваться, как говорится. - Интернет пропал, - подаёт голос Володька. Смотрю на его недовольное лицо через зеркало, как он разочаровано стучит кулаком по экрану планшета. Ну конечно, остался, бедный, весь из себя несчастный, без своего «Синего трактора» и «Робокара Поли», которые уже по двадцать раз пересматривает и наизусть, наверное, знает! И не надоело ведь. - Так, а ну не психуй! – требую строгим голосом, повернувшись к нему как раз в тот момент, когда несчастный планшет был поднят, чтобы резко упасть на сидение. Ребёнок сжимает губы и смотрит мрачно. - Но мультик не работает! – Володька бьёт ногой по спинке моего кресла, прямо по пояснице. Чувствует, как сменился мой настрой, вот и сам начинает злиться. Дети вообще всё прекрасно чувствуют и подмечают, даже если ещё не осознают этого – они как радиоприёмники. - Это не повод ломать подарок от Жаната, – раздражённо отзываюсь, вытаскивая из сумочки телефон. Связи нет. Совсем. Нет даже одного хиленького деления. Дерьмово. Никто не знает, что я поехала по серпантину, решив поумничать. Никто не знает, где нас искать, если случись чего. Володька демонстративно отворачивается к окну, предпочтя игнорировать ничего не понимающую маму. Ну поигнорируй, поигнорируй. Первый же начнёшь примирительную беседу. Мама тебя как облупленного знает. Останавливаю машину. На этот раз не двигателем – педалью. Слегка качнуло вперёд, проехав по льду, но со скрипом тормозит. Достаю щётку, выхожу из машины, напоследок от души хлопнув дверью. На лобовом скопилась наледь, видимость – и без того плохая, - ухудшилась сильнее, почти под самый ноль. Счищаю щёткой, отзываясь о самой себе нелестными словами, коря за то, что не предугадала подобного исхода. Конечно же циклон пополз сторону, на следующее утро обещали-то хорошую погоду! Ветер бьёт в лицо, снег забивается во все не прикрытые отверстия. Я кутаюсь в абсолютно неудобный и негреющий ворот своей куртки, в очередной раз ругая себя за то, что решила не надевать сегодня пуховик, а обойтись курточкой из какого-то сраного трипездрона! Увидала в магазине куртку со скидкой в 50% и схватила, не подумав! Висела же нормальная на соседней стойке, пусть даже и без скидки! Но нет, дура, схватила блестящее и дешёвое, потому что жадность победила. Вот и стой теперь – мокрая, злая, вся насквозь продуваемая и с щёткой в руке. Ненавижу, когда оказываюсь неправа. Ненавижу, когда не рассчитала все варианты. А я не рассчитала – долбанный циклон пополз в горы, конечно же! Из-за завываний ветра даже не сразу слышу жалобное «Мама!» из машины. Поднимаю голову, вижу открытое окно. Прекрасно. Ну вот и для кого я печку включила? Он же сейчас весь салон выстудит, выпустив тепло! Раздражённо бью ладонью по капоту, обхожу машину и сажусь на своё место, зло швырнув щётку на соседнее кресло. Володька окно тут же закрывает и смотрит на меня. - Что смотришь? – бурчу, поворачивая ключ зажигания. Старушка рычит и тут же затихает, не горя желанием заводиться. Проклятье! Илья-то практически сразу после развода себе нормальную машину купил, а мне оставил это ржавое ведро с болтами, побитое временем и жизнью. Не хватает ещё нам застрять тут, потому что проклятая колымага не хочет двигаться с места. - А куда мне ещё смотреть? – спокойно спрашивает Володька, смотря через зеркало заднего вида. Подбородок вперёд выдвинул, руки на груди сложил. Большие карие, отцовские глаза вызывающе так смотрят на меня. Взросло так смотрят, с вызовом. Да, Владимир Ильич, ты совсем не похож на свою маму. Твоя мама, замечая раздражённый тон и взгляд родителей, сразу же тушевалась, опускала глаза и мечтала провалиться на месте, лишь бы взрослые не посчитали её дерзкой и не поспешили бы эту дерзость из неё выбить. Я была другой – бесцветной и аккуратной, – рано понявшей, что любовь – это премия за хорошее поведение, – и что стоит промахнуться – и её не будет. Мама сжимала губы, когда я вываливала кубики из коробки слишком шумно, а папа смотрел сквозь меня, если я зевала за столом. Я даже замуж выскочила в семнадцать – потому что нужно было сбежать от всего этого. Потому что хотелось, чтобы хоть кто-то смотрел на меня с интересом. А Илья умел смеяться, знал, как красиво положить ладонь на бедро, знал, как правильно заваривать чай с жасмином и как говорить нужное, когда я стояла в темноте, не зная, куда себя деть. А потом родился Володя, и выяснилось, что смех куда-то уходит, когда ты не спишь по трое суток. Что ладонь на бедре сменяется упрёками, что я стала «замученной», «невыносимой» и «вечно уставшей». И он ушёл, собрав вещи и сказав, что я сильная и справлюсь. А ты – не боишься. И правильно. Везёт тебе, Володька. Твоя мама не станет ломать тебя, чтобы ты стал мягким и покладистым, с подавленным характером, удобным для неё самой. Это мой страх, а не твоя вина, малыш. - Действительно… - выдыхаю, опустив глаза, не выдержав его взгляда. Моя мать считает меня слабачкой, не способной даже родного ребёнка приструнить. При каждом телефонном разговоре твердит мне, что Володька, когда подрастёт, будет мне такие сцены закатывать, что бедная я буду. Каждый её звонок – одна и та же песня. Обычно я сразу кладу трубку, всё ещё боясь начать спорить с ней, будто снова где-то рядом стоит отец, вынимая ремень из брюк. А Володька спорить никогда не боится и охотно может перебить бабушку, резко начав рассказывать про свою коллекцию игрушек из «Щенячьего Патруля», совершенно игнорируя её строгий тон и требования позвать маму. И в этом он уже лучше меня. Гораздо лучше. - Я не буду ломать игрушки, - Володька опускает руки, начав ковырять пальцем оранжевую обивку детского кресла. – Только ты не обижайся, ладно? – тихо говорит он, потупив взгляд. Ну как на такого можно обижаться? Вздыхаю, поворачиваюсь к нему. - Хочешь кексик? – киваю на пакет около Ленина, и тот сразу тянет руки, чтобы вытащить содержимое. - А ты? – Володька пытается разорвать упаковку, но пока не хватает силы справиться с пластиком, потому протягивает кексы мне. Ну конечно, мама-то открыть может, маленький ты хитрюга. Вскрываю пачку, забираю себе честно заработанный кекс, отдавая остальное дражайшему чаду. Ну ничего такие кексики, есть можно, хотя я наивно ожидала чего-то посочнее, исходя от яркого абрикоса на упаковке. Бутылку воды Володька уже открывает сам, заботливо протягивая мне. Делаю глоток, проглатывая кекс, и возвращаю воду обратно сыну. Молодец. Нечего всухомятку есть. Снова поворачиваю ключ. Со второй попытки машина заводится, медленно трогаясь с места. Будто старушка почувствовала мою необоснованную обиду на ребёнка, которому хватает смелости дерзить своей маме, и встала, терпеливо дожидаясь примирения.

***

- Обезьяна Чи-Чи-Чи продавала кирпичи, - напеваю под нос, глядя на белеющую ленту дороги, исчезающую под капотом, и пытаясь развлечь скучающего ребёнка. Володька отрывается от окна, встретившись взглядом со мной через зеркало, и, к моему облегчению, радостно подхватывает: - Не успела всё продать – улетела под кровать! Его шапка летит на сидение. Упрел, бедняжка, пока мы еле тащимся по замётанной колее. Пару раз машина застревала, и я снова, откровенно матерясь про себя, выходила из тёплого салона в клятую холодину подкапывать колёса, скрипя зубами от холода. Надо было всё-таки по трассе ехать… а теперь уже поздно. Пока везёт, и мы не встряли намертво в снегу, но ключевое слово здесь – пока. - Под кроватью пусто – выросла капуста, - заканчиваю стишок, включив дворники. Опять летит мокрый снег в лобовое, но он пока не примёрз, поэтому его можно лёгко смахнуть. - А мне папа по-другому говорил, - Володька ёрзает в кресле, устав сидеть. Как я тебя понимаю, солнышко. У меня самой уже задница квадратная. Если снова застрянем, то я тебя уже отстегну. Пусть скачет по салону, чем страдает. - И как говорил папа? - За верёвку дёрнула и случайно пёрнула, - хихикает сын, обнажив щербатый рот. Илья, блин! Лучше бы чему-нибудь умному научил на встречах ваших. Правда, когда я была маленькой, я слышала ещё более бредовую версию – «под кроватью Новый год, выступает бегемот». Делюсь ей с Володькой, и тот начинает рассуждать, какие ещё звери праздновали Новый год под кроватью помимо бегемота и обезьяны, периодически вставляя «да, мама?», чтобы я поддерживала этот его монолог и не выпадала с его воображаемой вечеринки. - Обезьяна Чи-Чи-Чи продаёт чевапчичи! – смеясь, сочиняет Ленин, забарабанив кулаками по своему креслу. Что-то, а вот чевапчичи Володька у нас любит. Это теперь у нас святое. Попробовал впервые в Черногории, куда мы вместе летали в прошлом году, и теперь всем рассказывает об этих колбасках. Вот мне они показались слишком сухими, а Жанат так и не прикоснулся к ним, опасаясь, что там добавлена свинина. Для него это не мелочь, и иногда даже смешно от того, как он может спокойно спорить с официантом насчёт состава блюд. - Мама, я писить хочу, - внезапно сообщает Володька. Я торможу в очередной раз, не заглушая двигатель, чтобы удержать хоть немного тепла. Сама не встаю с кресла, лишь неудобно разворачиваюсь к нему, пытаясь наощупь достать до ремня, чтобы отстегнуть его от детского кресла. Тело затекло, надо потянуться хоть, пока малой будет делать свои дела. Изворачиваюсь, упёршись рукой в своё сидение и ногой в дверь. Вытягиваюсь максимально, дотянувшись до ремня. Вожусь с защёлкой, рука от напряжения трясётся. Володька пыхтит, покраснев и пытаясь помочь, максимально оттянув от себя ремень. - Ещё чуть-чуть, мам… - Ещё чуть-чуть… держи, Володь. Успех. Защёлка с громким щелчком отпускает ремень, освобождая ребёнка из кресла. Я ухмыляюсь и подтягиваюсь обратно, не успев вернуть ещё ноги на педали, прежде чем осознаю, что слышу какой-то посторонний гул помимо завывающего ветра снаружи. Как будто поезд в тоннеле, но это явно не поезд. На ветер не похоже. На двигатель тоже. Поднимаю голову, вглядываясь в снегопад. Сквозь серые полосы снега надвигается чудовище. Чёрное нечто выныривает из снежной пелены, как огромный зверь. Оно слишком близко и слишком быстро летит. Реально летит, как в кошмаре, где ты парализован, а на тебя несётся поезд. Сначала появляются фары, похожие на глаза – яркие, немигающие, смотрящие прямо на нас. Затем появляется морда… Грузовик – огромный и слишком большой для такой дороги. Кажется, что он не тормозит. Что он вообще не замедляется. Как будто кто-то бросил многотонный булыжник с вершины горы и прямо на нас. Огромный чёрный зверь, сорвавшийся со склона, не понимая, что под ним люди. Нет, это не в нас. Он проскочит мимо. Он проскочит… А через мгновения я понимаю, что нет – не проскочит. Его несёт прямо на нас! Откуда на серпантине вообще грузовик?! Почему сейчас?! Мы же не едем. Мы стоим! Мы просто стоим, блять! - Держись! – ору, не слыша собственного голоса и дёргая рефлекторно руль в сторону, совершенно не соображая, пытаясь уйти от удара. Володя что-то кричит, но его голос тонет в гуле. Левая часть кузова с треском врезается в снежный вал. Даже ногу на автомате успеваю вернуть на педаль, и надавить на газ, рванув по снегу в сторону, но закапывая машину всё глубже и глубже. Наша старушка скребётся по снегу, как раненое животное, и мы вязнем окончательно. Мы не успеваем. Я не успеваю. Он уже здесь. Удар. Потом второй. Ещё. Весь салон дёргается, как будто машину рвут голыми руками, как булку хлеба. Звуки сливаются в какую-то какофонию, мой мозг каким-то образом успевает обработать всю слуховую информацию, словно в замедлении. Детский визг. Нецензурный крик. Гудок грузовика. Гудок нашей машины. Какой-то треск. Протяжный вопль. Звон лопнувшего стекла, летящего в салон градом. Скрежет сминаемого металла. Меня швыряет по салону, как безвольную куклу. Что-то резко врезается в грудь и живот – срабатывает подушка безопасности, выбивая из моих лёгких последние миллилитры кислорода и ломая мне рёбра. Шею откидывает назад с громким хрустом. Мир сужается в одну точку, полную чистой боли. Вижу, как ремень соскальзывает с плеча Володьки, и малыш вываливается из кресла. Нет. Нет-нет-нет! Бросаюсь к нему, закрывая его собой, сжимая в объятиях. Пускай меня, но только не его! Грудь горит, в спине какой-то хруст. Всё вокруг замедляется и происходит одновременно и бесконечно. Слышу, как трещат мои рёбра. Где-то рядом крик, но не знаю, мой ли или его. Машина вращается. Мы падаем. Или нет? Просто кувыркаемся в этой снежной белизне, теряя ориентацию. Всё размывается. Всё совершенно неправильно. И потом тишина, как под толщей воды. Стекло продолжает сыпаться в салон, что-то звенит и постанывает в животе, но я уже почти не здесь. Секунда. Другая. Провал. Темнота накрывает ватным одеялом. Мокрым и холодным. Мир гаснет, как монитор, на котором кто-то нажал «выключить». Но совсем не страшно. Просто… темно.