Хорошим девочкам не везёт в любви

Ран смотрит пристально, внутрь, и ей кажется, что на нее глядит весь мир. Если бы в ту секунду стены начали падать, а на улице прогремели взрывы – Харуми не отвела бы глаз. Ран – отдельное, существующее независимо от общества, вмещающее в себя все и одновременно ничего пространство. Есть люди, которые являются частью чьего-то мира, есть те, что хранят в себе лишь жалкие кусочки. А есть такие, как он – цельные, внутри которых прячется Вселенная с астероидами, планетами, спутниками и черными дырами. Шагни в них – и потеряешься навсегда. Харуми – песчинка на берегу Тихого океана – одна из многих; они все так похожи друг на друга, составляющие единое целое люди, подчиняющиеся законам и правилам. Они растут, учатся, взрослеют, совершают ошибки, влюбляются – и постоянно оглядываются назад. Ищут одобрение в глазах знакомых и друзей; одергивают себя в волнительные моменты, ведь «так не принято»; осуждают других за непохожесть, кидая презрительные взгляды на тех, кто выделяется из толпы; и сами не замечают, как перестают быть собой. Ран говорит ей, что не отпустит, а Харуми вместо угрозы слышит «я готов бороться за тебя». Слышит то, что он должен был сказать ей в самом начале. Если Вселенной было угодно столкнуть их вместе, двух таких непохожих людей – черное и белое, то ради чего? Создать новый цвет, смягчив его темноту ее белилами? Или запятнать ее чистоту грязными пятнами? В сумке, брошенной возле дивана, вибрирует мобильный – Харуми знает, что это мама, которой она обещала больше не видеться с Раном. Амено вытянула обещание практически шантажом – и Вада поддалась, тут же возненавидев себя за эту слабость. После смерти отца Харуми одним днем стала взрослой; маме, привычной находиться за чьей-то спиной, было проще отнестись к ней как к кому-то полноправному, а не как к дочери, нуждающейся в поддержке. Сейчас же Амено резко вспоминает о том, что в семье главенствующую роль занимает она. Это нечестно, и Харуми с бунтарским удовольствием нарушает свое же обещание, чего раньше не посмела бы сделать. Она тянется к Рану, мягко прикасаясь к губам в целомудренном поцелуе. Ее зрачки расширены от переизбытка чувств – грудную клетку распирает, хочется распахнуть все ребра, выпустив сердце наружу. Его губы – слегка обветренные, сухие, ее – соленые от слез; поцелуй получается щемящим, с привкусом тоски и отчаяния. Ран ищет ее взгляд, молчаливо выражая просьбу ответить ему, и кажется невероятно уязвимым в этот момент. Харуми сейчас может разбить его одним словом – точной фразой сбить замок с внутренней темницы, выпустить всех демонов. Она говорит: – Не отпускай меня. И тем самым поворачивает ключ на два оборота, выбрасывает его и показывает вопящим демонам язык. Ноющая боль в груди испаряется как по волшебству – когда их губы снова встречаются, Харуми чувствует, что сделала все правильно. Она позволяет Рану утянуть себя в глубокий чувственный поцелуй – во рту ощущается солоноватый привкус крови из его разбитой губы, по венам течет тепло, скапливаясь внизу живота, и все это ощущается так восхитительно-остро, что сдерживаться больше нет сил. Газировка, любезно оставленная Риндо на спинке дивана, переворачивается и заливает их потоком сладкой розоватой воды. – Блять, – шипит Ран, когда пластиковая крышка падает, задевая ссадину на лбу. Харуми еле сдерживает смешок – лицо Хайтани усеяно мелкими каплями газировки, как и ее белая школьная блузка – безнадежно испорчена, но Ваде ее совсем не жаль. В глазах Рана читается желание немедленно отыскать Риндо и влепить ему смачный подзатыльник. Предатель прячется в своей комнате – наверняка подслушивает, кстати говоря; Ран даже зубами скрипит от злости, предвкушая жалобные вопли братца. Но потом в его голове рождается идея получше. – Давай-ка в душ, – нарочито спокойно говорит он. – Закинем твою блузку в стиральную машинку, а ты пока походишь в футболке. Харуми неуклюже слезает с него, согласно кивая. Влажная ткань уже неприятно липнет к телу – когда высохнет, газировка непременно стянет кожу из-за сладости. Ран отправляет ее в душ первой – выдает футболку и полотенце, после чего идет в комнату к брату. Риндо, наверняка в последний момент отскочивший от двери, успевает принять равнодушный вид и даже схватить в руки телефон. С выключенным экраном. – Вставай, – командует Ран. – Зачем? – Пиздить тебя буду, – сладко обещает старший. Риндо угрозы не пугается – закидывает ногу на ногу и нагло заявляет: – А я думал, ты меня поблагодарить пришел. – За то, что суешь свой нос куда не надо? – За то, что у тебя сейчас такая довольная рожа, – нахально отвечает брат. Ран прищуривается. Конечно, дать младшему оплеуху – святое дело; но признаться, в его словах есть доля истины. – Выполнишь одну просьбу – и можешь забыть о наказании, – предлагает Ран. – Смотря какую. – Иди погуляй где-нибудь. Риндо радостно смеется – ловит предупреждающий взгляд, и давится смехом, становясь серьезным. – Понял, принял. Уже ухожу. Младший собирается со скоростью света – захватывает толстовку, ключи от байка и телефон; уже печатает сообщение одной из своих подружек. Дверь за ним закрывается с мягким хлопком. Секундой позже Харуми выходит из ванной с влажными волосами, рассыпанными по узким плечам; нерешительно замирает в коридоре. – Можешь заварить чай? – просит ее Ран, чтобы отвлечь от ненужных мыслей. – Конечно, – она мягко улыбается. На ней его футболка до середины бедра и школьная юбка; в руках – шорты, которые не понадобились. – Их можешь закинуть в комнату, – бросает на ходу Хайтани, скрываясь за дверью ванной. – Ага, – зябко поводит плечами Вада. Ее страшит сделанный шаг навстречу и слова, что она произнесла ранее – как вести себя сейчас, Харуми не представляет. Притворяться, что вылетевшая изо рта просьба-признание склеит острые осколки, нет сил. Притворяться обычной парой – тоже. Харуми включает чайник, по памяти открывает дверцу настенного шкафа – вроде Риндо в прошлый раз отсюда достает чай; тянется за чашками. Ее руки подрагивают, и посуда тонко звякает, соприкасаясь стенками. Мама, – спохватывается Харуми. Торопливо набирает текст – бессовестно врет, сообщая, что будет у Маки. Тут же отправляет сообщение подруге, прося прикрыть в случае чего. И чувствует вину. Она разрушает хрупкое перемирие, установившееся между ней и Раном – Харуми досадливо морщится, разглядывая воду, бурлящую в прозрачном чайнике, и нервно постукивает пяткой. Когда наливает кипяток, обжигается. Тихонько вскрикивает, тряся обожженными пальцами в воздухе. Ран появляется за ее спиной бесшумно, как тень, едва ли не доводя до обморока своим внезапным появлением. – Обожглась? – он ловко перехватывает ее ладонь, внимательно изучает покрасневшую кожу. – Бестолковая. – Сам такой, – обиженно бубнит она, пока Хайтани достает из аптечки мазь, а ее отправляет к раковине – держать пальцы под струей холодной воды. – Риндо тоже постоянно получает то ожоги, то порезы, возясь на кухне, – стоя к ней спиной, говорит Ран. Приближается с мазью и полотенцем, насухо вытирает руку и наносит крем, а затем целует уже еле заметное красное пятнышко. Харуми замирает, не в силах отвести взгляд от губ, прикасающихся к ее руке. И вообще… Она не может отвести взгляда от Рана – с влажными волосами, наспех закрученными в низкий пучок – пара выпавших прядей обнимает шею, пуская редкие капли по ключицам; на левой руке – темные узоры, скрывающиеся под футболкой. – Я забыла отнести твои шорты… Сейчас вернусь, – Харуми позорно сбегает от него, потому что чувствует сейчас так много, что боится взорваться. В комнате она оглядывается, быстрым шагом подходит к кровати и оставляет предмет одежды на фиолетовом покрывале. Собирается отступить назад – и слышит за спиной шорох. Ран закрывает за собой дверь и улыбается, склоняя голову. Глаза его сверкают как у ребенка, получившего долгожданный подарок – а щеки Харуми наливаются румянцем, когда она осознает, в какую ловушку попала. – Что же ты все время убегаешь? – Ран говорит тихо и вкрадчиво, пальцами стискивая ее плечи. Любуется растерянностью в серых глазах. – Я не…, – начинает оправдываться Харуми, но замолкает. Какое это сейчас имеет значение? Вздох Рана ложится на ее скулу, когда он приближается, скользит губами по виску и спускается ниже. От нежности, разливающейся по телу, Харуми прикрывает глаза, сама тянется к нему, кончиком носа трется о шею. От Рана одуряюще пахнет горьковатыми травами – запах дурманит голову, и перед глазами все плывет, конечности становятся тяжелыми. Харуми не замечает, как ловко он стаскивает с нее футболку, оставляя в бюстгальтере и юбке – зато запоминает обжигающий поцелуй в плечо и горячие руки на талии, лениво бродящие по телу. Ран все делает не спеша – смакует каждое прикосновение, упивается каждым ее вздохом, растягивая удовольствие. Медленно подталкивает к кровати, заставляет усесться на край – и встает между ног, окидывая ее мучительно долгим взглядом. – Подожди, – Харуми охватывает страх. – Я не готова… Не готова закрепить связь. Хайтани лукаво улыбается, хоть в фиалковых глазах и мелькает искра гнева, ласково дотрагивается до ее лица, треплет по щеке, словно нашкодившего котенка. – Дело только в этом? – спрашивает он. – Или ты боишься? Харуми комкает покрывало руками – опустить взгляд вниз не дает Ран, крепко держащий ее подбородок. – Да, – рвано выдыхает она. – Дело только в этом. Ран победно ухмыляется и, наклонившись, шепчет в полуоткрытые губы: – Тыковка, помимо классического секса есть много способов получить удовольствие. И опускается вниз, усаживаясь на пол между ее ног, помещает ладони чуть ниже края юбки. От мягкости ее кожи сводит пальцы – Ран проводит ладонью по бедру, сначала по-хозяйски, словно оглаживает нечто, принадлежащее только ему, потом с усилием ослабляет хватку, напоминая себе, что спешить не стоит. Харуми очаровательно смотрит на него расширенными глазами, в которых читается одновременно и страх, и желание. Испуганно сглатывает слюну, когда Ран стягивает с себя футболку – его тело безупречный результат тренировок и физических нагрузок, украшенный чернильными разводами и выпуклыми устьями синеватых вен под бледной кожей. Когда Ран встает перед ней, сидящей на кровати, на колени, Харуми окончательно перестает дышать. Он посылает ей один из особых своих взглядов – чарующе-лукавый, говорящий о том, как сильно его хозяин предвкушает что-то, и Харуми чувствует странную слабость в ногах. Губы касаются сначала одной ее коленки – оставляют легкий поцелуй, затем переходят на вторую – она удивленно таращится на Рана, а он с усмешкой поясняет: – Знаешь ли ты, сколько раз я хотел это сделать? – Не знаю, – шепчет Харуми почти неслышно. Впрочем, ее ответ здесь никому не требуется – Ран раздвигает ее ноги шире, скользит языком по внутренней стороне бедра нарочито медленно, тянет время, давая ей привыкнуть к тому, как хорошо ощущается его дыхание вкупе с влажными поцелуями; а затем прикусывает нежную кожу. Харуми давит в себе стон – то ли от острых ощущений, то ли от того, как порочно Ран выглядит между ее ног; плотно сжимает челюсти. – Расслабься, – он поднимает на нее глаза, глядя снизу вверх с напускной покорностью, и демонстративно облизывается. – Я не сделаю тебе больно. Приподнимается, утягивая ее в бесконечный жаркий поцелуй – проникает языком в рот с жадностью изголодавшегося путника; ласкает ладонью внизу через кружево нижнего белья, чувствуя, как увлажняются пальцы. Харуми бесстыдно стонет в полуоткрытые губы, когда Ран отодвигает полоску ткани в сторону – его пальцы, такие длинные и горячие, бессовестно проходятся по влажным складкам, изредка задевая клитор – от мимолетных прикосновений ее ведет, низ живота напрягается в сладкой истоме. – Привстань, – шепчет Ран ей на ухо, и когда она слушается, стаскивает с нее белье, оставляя юбку. Язык проходится вдоль линии скул, оставляя влажный след – Ран опрокидывает ее на спину, и не удерживается от самодовольного: – Хорошая девочка. От этих слов внутри все вспыхивает – щеки Харуми давно полыхают, будто огонь; она мелко дышит, пытаясь справиться с участившимся сердцебиением и ноющим чувством между ног – хочется свести колени вместе, но как только она об этом думает, Ран соскальзывает вниз, устраиваясь между ее бедер, и скрывается под юбкой. Первое же прикосновение влажного языка вырывает из горла всхлип; Харуми в изнеможении закрывает глаза, желая отрешиться от всего – и сосредотачивается на том, как язык Рана внизу под аккомпанемент пошлых причмокивающих звуков сменяется пальцами – и наоборот. От острых ощущений тело сводит вплоть до кончиков пальцев – ее невинные самостоятельные ласки дома не идут ни в какое сравнение с тем, как хорошо чужой язык скользит по чувствительной точке, то плавно описывая круги, то ускоряясь и усиливая нажим. Харуми сорвано выдыхает, цепляясь за покрывало – и сама приподнимает бедра ему навстречу, раздвигает ноги шире, позабыв про стыд и стеснение. С каждым новым прикосновением и очередным всхлипом с ее уст удовольствие ширится, закручиваясь в жаркий узел, пока не взрывается мощной судорогой по всему телу и низким стоном с искусанных губ. Она приходит в себя, когда понимает, что Ран нависает над ней, упершись руками в кровать поверх ее головы – и его губы блестят, а взгляд затуманен. – Видишь, а ты переживала, – хмыкает он, любуясь потрясением и расслабленностью на ее лице. – В душ? – Было бы неплохо, – мямлит Харуми, думая, что вряд ли в ближайшие пару минут сможет встать. Затем вспоминает о том, что в кровати, вообще-то, удовольствие получают двое, и украдкой косится на Рана. Заметно оттопыренные в области ширинки джинсы и потемневшие на два тона глаза не оставляют сомнений в том, как сильно он возбужден – Харуми неуверенно протягивает к нему руку, которую Хайтани перехватывает. Целует запястье, слегка задерживаясь губами на нежной коже, и мягко говорит: – Нет, тыковка. – Почему? – недоумевает Вада. В ее понимании просто так ничего не дается – раз Ран доставил удовольствие ей, значит, то же самое должна сделать и она. Харуми чувствует себя до ужаса неловко; тем не менее спрашивает: – Разве ты не хочешь? Ран вымученно улыбается. – Не в этом дело. Не хочешь ты, а я заставлять не буду. Подожду, пока сама попросишь. – Ты слишком самоуверенный, – хмыкает она. Ран пожимает плечами, встает с кровати и поворачивается к ней лицом – сквозь щель в шторах проникают узкие лучи света, проходящие по его подтянутому телу, и Харуми непроизвольно сглатывает слюну, когда рассматривает татуировку, покрывающую всю левую часть и уходящую под джинсы. Похоже, слишком самоуверенная здесь только я, – мысленно признается сама себе Вада. Вслух она, конечно же, этого не признает.