Хорошим девочкам не везёт в любви

– Позвони Дайки, пусть найдет кого-нибудь вместо Ягуто. И встреться с Мивой, отдай ей оставшуюся сумму, – хриплым голосом отдает указания Ран. Риндо, сидящий возле дивана на полу, только морщится, укладывая на лоб старшего полотенце, смоченное в холодной воде. Вчерашняя разборка «Рокухары Тандай» в неполном составе с бандой из Шибуи, посмевшей замахнуться на Роппонги, закончилась полной победой и легким сотрясением у Рана. – Какого хуя ты полез вперед? – ругается Риндо, игнорируя список дел. Старший всегда держится в стороне – наблюдает за противником, выискивая слабые стороны. Лезть на рожон, будучи уверенным в своем мастерстве – прерогатива младшего. Вчера Ран решил изменить многолетней привычке – Риндо даже пожалел, что не дал ему набить морду Эйсаку, потому что то, что творил Ран, не поддается описанию. Несравнимый Саус после боя хлопнул старшего по плечу – другой от такого «дружелюбного» хлопка уже очутился бы на земле; и пророкотал: – А чего раньше так не дрался? Все с палкой своей ходил, бля! Молодец. Риндо аж передернуло от этих слов, высказанных в унизительной хвалебной манере. – Хватит строить из себя заботливую мамочку, – вяло отмахивается Ран. – Займись делами. Не забудь про Миву. Я знаю, что ты ее терпеть не можешь, но с работой она справилась. – В курсе. Мне с утра уже позвонили дружки Эйсаку. Оба, мягко говоря, расстроены, – давит смешок Риндо, но тут же становится серьезным. – Гатэ интересовался, будем ли мы вытаскивать Эйсаку из тюрьмы. – А ты что? – Послал его нахуй. Эйсаку ведь нарушил правила, установленные нами, – глаза Риндо мрачно сверкают. – Думаю, Гатэ понял, что больше эту тему поднимать не стоит. Выпей таблетку. – Отвали, я нормально себя чувствую. Так, тошнит немного, – Ран морщится. – И успокойся уже. У меня всего пара синяков. – И сотрясение мозга. – Легкое сотрясение. – Ты летел в ту стену, как пробка от шампанского. – А ты где был? – Охуевал от тебя, – честно признался Риндо. – Не думал, что ты такое выкинешь. А зачем ты дрался голыми руками? В последний раз ты использовал кулаки в колонии. – Потому что в тюрьме запрещена телескопическая дубинка. – Она и за ее пределами запрещена, – хмыкает младший. – Таблетка, Ран. – Я тебе уже сказал, – раздраженно шипит брат. – Блять, ладно, хуй с тобой. Давай сюда. – Ну, вот так бы сразу. А ты ломался, – Риндо внимательно смотрит, как Ран принимает лекарства. – Выглядишь так, будто сейчас помрешь. – Мое состояние не связано с синяками после драки, – тихо отвечает старший. Ебучий случай, – думает Ран. Он не видел своего соулмейта сорок восемь гребаных часов, а кажется, будто целую вечность. Проклятый запах миндаля мерещится всюду. От того, чтобы не схватить телефон и не набрать номер, удерживают только остатки гордости и хваленый самоконтроль, который он вчера чуть не утратил. Больше всего Ран сейчас хочет очутиться рядом с ней. Меньше всего Ран хочет, чтобы она видела его таким. – Знаю, – сочувственно произносит Риндо. – Может, засунешь свою гордость в задницу и позвонишь ей? – Сходи в магазин, купи сигарет, – напрочь игнорирует Ран последнюю фразу брата. – Бля, не делай так. – Как? – Как будто ты не услышал, что я сказал. – Я так и не делал. – Тогда позвони Хару. – Ты сходишь в магазин или нет? Риндо буравит брата гневным взглядом, но он выглядит до того измученным и разбитым, что младший быстро сдается и поднимается с пола. – Хуй с тобой, схожу. Натянув толстовку и кеды, выходит из квартиры, и по пути в супермаркет набирает номер Вады. Время – половина четвертого; у нее должны были уже закончиться занятия. Ран мне голову оторвет, ну и похуй, – как обычно весело думает Риндо. Ему уже влетело за то, что он поведал Харуми об убийстве Кьегоку – рассказал, что это была чудовищная случайность. Если честно, Риндо так и не понял суть претензий брата. Он ведь не соврал – сказал все, как было, в чем проблема? Ран что, так боится показаться хорошим? Думает, если он покажет мягкое брюшко – Хару ткнет в него иглой? Уверен, примерно так и есть, – приходит к мрачному выводу младший. – Риндо, – Харуми, судя по голосу, чем-то подавлена. – Привет. – Что за похоронный тон? – начинает с претензий Хайтани. – Все в порядке, устала немного. Ты звонишь просто так? – осторожно интересуется она. – Кхм, нет, не совсем. В общем, тут такое дело… Ты не могла бы к нам приехать? – Это что, приглашение? – ехидно удивляется Вада. – Раньше вы себя таким не утруждали. – Дело серьезное, – Риндо решает немного сгустить краски. – Вчера у нас была стычка, и… Ран немного пострадал. Харуми молчит – даже дыхания не слышно. Хайтани, ожидавший другой реакции, медленно тянет: – Хару? Эй, ты там? – Тут, – раздается в телефоне глухо. – Что с ним? – Ну, головой треснулся… Парочка синяков, может, трещина в ребре, – последнее Риндо бессовестно выдумывает, и решает еще кое-что добавить: – Вроде на ногу еще жаловался… – А чего ты от меня ждешь? Хочешь, чтобы я забрала его боль? – уточняет Харуми. – Э-э-э, нет. Ну, это на твое усмотрение. Просто в твоем присутствии Рану становится легче, – объясняет Риндо. – Как тогда, помнишь? Когда до тебя, Цувады и его подружки докопались какие-то упыри. Ран тогда пришел к тебе ночью… Он поспешно затыкается, понимая, что ляпнул лишнего. Как назло, Харуми цепляется за эти слова хваткой бультерьера. – Что-что? – переспрашивает она. – А он был ранен или что? Вроде вы ни с кем не дрались. Блять, – обреченно прикрывает глаза Риндо. – Вот я дебил. – Только до этого избили моего дядю и… Харуми замолкает. – Ну, раз ты все поняла, – криво улыбается младший. – То приедешь? – Погоди, – прерывает она его. – Тогда утром я хотела взять Рана за руку, а он мне нагрубил. Это из-за того, что ему было больно? – Ну, типа, – вздыхает Риндо, проклиная собственный язык. – А почему он не захотел воспользоваться преимуществом соулмейтов? – недоумевает Харуми. – Хару, ты такая въедливая, что пиздец, – не выдерживает Хайтани. – Он не хотел, чтобы тебе было больно, что ж тут не понятного, а? Вада снова загадочно молчит в трубку. – Так ты приедешь или нет? – Приеду, – обещает она. – Я прямо сейчас и приеду. Жди. Нихуя себе оперативность, – изумляется младший. – Надо было сразу про это рассказать. В приподнятом настроении он покупает в супермаркете все необходимое, включая любимую газировку Рана и обожаемый им мармелад, и возвращается домой. Старший капризничает – требует принести пепельницу прямо к дивану, курит лежа, пуская дым в потолок и отказывается от купленных сладостей. – Хорош вести себя как дитё малое, – злится Риндо, но исправно бегает от дивана к плите и холодильнику, выполняя просьбы брата. Ничего, сейчас будет тебе радость и счастье, – злорадно думает он, предвкушая лицо старшенького, когда на пороге их квартиры появится Вада. – Чего такой довольный, я не понял? – бурчит Ран, пристально наблюдая за ехидной мордашкой младшего. – Есть повод веселиться? – Нет, что ты, – Риндо принимает самый невинный вид. Рана, конечно, таким не обманешь. – Блять, Риндо, скажи сразу, что за хуйня, – по-дружески советует он, и даже приподнимается, щуря фиалковые глаза. – Да нет никакой хуйни… Звонок в дверь прерывает оправдания – разведя руками, Риндо уносится в прихожую, пока на лице брата расцветает злость и досада. Появление Харуми он чувствует за секунды до того, как из прихожей доносится ее встревоженная речь: – Привет еще раз, Риндо. Как он? Бесконечное волнение в ее голосе медовой сладостью растекается по телу. Ран пытается собраться – поджимает губы и готовится к словесной атаке, но дурацкая улыбка портит все планы. Когда Харуми входит на кухню, первое, что она делает – бросает быстрый взгляд на соулмейта, убеждаясь в том, что Риндо не врал. Выглядит он и впрямь не очень, – расстроенно думает Вада, – хотя его ничем не испортишь. Даже со ссадиной на лбу, разбитой губой и растрепанными волосами – никаких привычных кос; Ран красив так, что у нее сердце ёкает. Разве это справедливо, – возмущаются остатки тщеславия где-то внутри, но Харуми отбрасывает их куда подальше и устремляется к окну, чтобы открыть форточку. Демонстративно машет ладонью возле лица – и Ран, тихонько хмыкнув, закуривает новую сигарету. – Как ты себя чувствуешь? – спокойно спрашивает Харуми, понимая, что приветливого общения не ждать. – Зачем пришла? – вместо ответа интересуется Ран, глядя, как Риндо боком покидает кухню и скрывается в своей комнате. Маленький предатель, – мысленно посылает вдогонку брату старший. – Риндо меня позвал. – Ну, так и иди к Риндо. – Хорошо. Ты, значит, меня видеть не хочешь? Молодец какая, – кривится Ран, выдыхая дым. – Когда только научилась так переворачивать слова? – Мне казалось, что ты не хочешь меня видеть, – отвечает он. Харуми скрещивает руки на груди. – Ну, я же здесь. – Так ты же к Риндо пришла, – усмехается Ран, напоминая ей ее же слова. В эту игру могут играть двое, тыковка, – думает он, туша окурок. Какой же паршивец, – злится Харуми. Желания упражняться в остроумии у нее нет, поэтому она со вздохом подходит к дивану – Ран напрягается, следя за ее шагами, как за поступью дикого хищника. – Пошла вон, – велит он ей, разгадав ее намерения. Харуми нагло усаживается на диван. – Не поняла? – он выгибает бровь сильнее; смотрит на нее уничижительно-злобно. – Не поняла, – соглашается она, тянет руку к его лицу. Ран дергается – рефлекторно, на одних инстинктах – правая ладонь взмывает в воздух, чтобы со всей дури хлопнуть по чужой руке, отбросить ее ласку как что-то ничтожное. Ран не понимает, почему вместо этого хватает ее ладонь и ласково сжимает хрупкие пальчики. – Долго будешь кусаться? – Харуми смотрит на него устало. – Я пришла с миром. И я волновалась… Вместо ответа Ран прикладывает ее ладонь к своей щеке, прикрывает глаза. Блять, как хорошо. Харуми смотрит на него с нежностью – так, как смотреть не должна, и от этого взгляда становится больно. Потому что Ран еще вчера понял, что знатно проебался. По всем фронтам. Попытка склонить ее на свою сторону была чистой воды эгоизмом. Просто он уже понял, что без нее хуже, а с ней – так вообще охуенно; и когда она рядом, Ран чувствует себя таким живым, не сломанным, почти целым, почти правильным. Нужным. И это чувство – лучшее в мире; поэтому он с дрожью осознает, что не отпустит ее. Ран – эгоист до мозга костей; а желание держать Харуми возле себя такое сильное, что пугает его самого. Ведь он сделает что угодно. Даже понимая, что ей, возможно, без него будет лучше, Ран все равно сделает все – да хоть цепями ее прикует у себя к батарее. Вот такой он эгоистичный ублюдок – раньше Ран признавал это с гордостью. Сейчас от осознания этого в груди неприятно царапает. – Я хотела поговорить о том, что было во вторник, – продолжает Харуми, не дождавшись ответа. – О твоей попытке извратить мои взгляды. – М-м? – выдыхает Ран лениво, открывает глаза. От ласкающего взгляда Харуми теряется, забывая ровно половину из того, что хотела сказать. В памяти всплывает неприятный разговор с мамой утром – Амено проконсультировалась с врачом по поводу дочери. Подавители, как заявил доктор, нанесут вред молодому организму. Раз связь еще не закреплена, эффект будет минимальным, но головокружение, слабость и тошнота – тоже не лучшие спутники жизни. Не стоило забывать и о душевных муках – по словам врача, справиться с тягой будет неимоверно сложно, но возможно. – В общем, специалист осудил мою идею с разрывом связи, – горестно вздыхает мама утром, пока Харуми собирается в школу. – Я объяснила, что твой соулмейт сидел в колонии для несовершеннолетних, а врач заявил, что он уже понес свое наказание, и сейчас является точно таким же членом общества, как я или ты. И что нельзя разрывать связь только по этой причине. Совершивших преступления в стране – тысячи, и все они живут, влюбляются, создают семьи и рожают детей – вот что он мне сказал. И что даже они имеют право на счастливую жизнь с соулмейтом. – Звучит вполне логично, – осторожно отвечает Харуми. Мама прикладывает тонкие пальцы к вискам и поджимает губы. – Доктор предложил мне одну идею… Если твой соулмейт нарушает закон, и ты знаешь об этом, можно посадить его в тюрьму. – Что? – от шока Харуми округляет глаза. – То есть? – Ну, то, чем занимается Ран… Противозаконно. Если его арестуют, он больше не будет связан с криминалом. Ты будешь в безопасности – тогда и связь разрывать не придется. Вы сможете видеться раз в два дня – управление разрешает соулмейтам частые свидания, и идет навстречу в некоторых вопросах. По-моему, отличная идея. – Отвратительная, мам, – качает головой Вада. – Думаешь, он захочет меня видеть после того, как я посажу его в тюрьму? А Риндо? – проносится стрелой. – Что же будет с Риндо? – Думаю, вы сможете договориться, – дипломатично уклоняется от ответа Амено. – И ему вовсе необязательно знать, кто сдаст его полиции. Поразмышляй над этим. И вот сейчас, сидя напротив Рана, Харуми пытается уложить предложение матери в голове. Пойти и – что? Рассказать полицейским о деятельности Хайтани? Но этим она подставит не только Рана – еще и Риндо. И что рассказывать? Вада практически ничего не знает о том, чем они занимаются. Участвуют в драках, состоят в группировке, зовут себя королями Роппонги – но что кроется за всем этим? Что они конкретно делают? Продают наркотики? Может, убили вчера какого-то бродягу? Залезают в дома? Что ей рассказывать копам? Харуми устало вздыхает. По сути, мама предлагает ей то же, что и Ран – вмешаться в чью-то судьбу. Да, это касается лично ее, и да, Харуми действительно считает, что Хайтани следует остановиться, но… Черт возьми, она не может так поступить с ними. Не может – и все тут. – Что с лицом? – Ран гладит ее щеку костяшками. – Говори, что хотела. – А тебе сказать нечего? – вскидывает подбородок Харуми. Он смотрит на нее мучительно-остро – будто взглядом хочет разрезать вдоль; в тишине кухни Вада слышит собственное дыхание, учащающееся в ожидании чего-то страшного. Ран имеет удивительную способность подавлять других людей – вспышка гнева, жаром пронесшаяся по телу, безвозвратно угасает, пока он молчит и смотрит на нее. – Ты ждешь извинений, – наконец произносит он. Да. Нет. Не знаю, – хочется выдохнуть Харуми, но ее губы не шевелятся. Она так устала от всего этого. Ей хочется тепла – залезть куда-то целиком, свернуться клубочком, прижимая озябшие руки ко рту, дышать на них часто-часто и с удовольствием кутаться в чужую любовь, словно в плед. Связь соулмейтов работает как часы. Ран притягивает ее к себе; заставляет уткнуться в шею, лениво проводит ладонями по спине – там, где он ее касается, расцветают обжигающие полосы; его дыхание шевелит волосы на ее макушке. – Извиняться я не буду, – говорит он то, что она и так знает. Но и этого пока вполне достаточно. Потому что вслух Хайтани не признает свою вину, но старательно демонстрирует ее касаниями – трепетно-осторожными, выверенными, заставляющими ее растекаться теплой лужицей как снег по весне. Харуми просовывает руки под чужую спину, наконец делает то, что так хотелось – греет озябшие пальцы о горячую даже через ткань футболки кожу; с облегчением выдыхает, втягивая носом знакомый волнующий аромат. Остановить бы сейчас время, – проскальзывает безумная мысль. – Чтобы мир замер, а планета перестала вращаться, и тогда у нас была бы возможность бесконечно лежать вот так, упиваясь теплом друг друга… В груди расцветает что-то прекрасное, больно продираясь на свет крохотными ростками сквозь кожу и мясо. С каждой минутой связь крепнет – если сравнить ее с тем цветком на заснеженной поляне, то он растет, наливаются соком листья, зреют бутоны, готовясь распуститься и благоухать. В уголках ее глаз скапливаются злые слезы. – Я тоже это чувствую, – говорит ей Ран голосом, полным умиротворения. Но ему не больно, – понимает она. Потому что Ран связь принимает. У него она – пылающая, разносящая огонь по венам, жидкое удовольствие, затопляющее тело и разум. Он ей не противится. Харуми зарывается лицом глубже, чтобы он не увидел ее слез; но соулмейт, конечно же, их чувствует. Влага пропитывает ткань его футболки, пока Ран сдерживает срывающиеся с губ проклятия, и думает, что в тот день… Если бы я знал, как все обернется, то не пришел бы на ту встречу, – вот что думает Хайтани, и эта мысль больно впивается иглой в пульсирующее сердце. Он заставляет Харуми отстраниться – всматривается в серые глаза – плачущее небо осенью, и с удивлением сравнивает это чувство с тем, когда застал мать мертвой в ванной. Тогда он ощущал примерно то же. Бессилие. Невозможность помочь. Липкий страх, ползущий по позвоночнику. Видеть ее заплаканное лицо – больно. Твоя, твоя, твоя, – безостановочно в голове. – Чего ты ждешь? Чей, блять, это голос? Его собственный? Не смогу отказаться от нее, – в сотый раз бессердечно-пугающее. – Я от тебя не откажусь, – говорит он. Наконец-то говорит это вслух, чувствуя облегчение. Эгоистично будет удерживать ее силой – Ран со смятением вспоминает, что настоящая любовь не терпит насилия, всякую хуйню из разряда «если любишь – отпусти» и прочие затерто-нравственные наставления. Плевать. Плевать, плевать, плевать… Харуми смотрит на него своими серыми, как осеннее небо, глазами, и Ран хочет взлететь вверх и остаться в этой холодной утренней пустоте навсегда. – Не разорву связь. Ее нижняя губа дрожит от рыданий. Кажется, Ран разгадал дебильную загадку госпожи-Вселенной. Истинная забирает физическую боль, а взамен дарит душевную. Вот такой вот хуевый обмен. Иначе почему его выворачивает наизнанку, когда она плачет? Ран готов обернуться кем угодно, стать чем угодно – лишь бы Харуми перестала рыдать. Лишь бы она улыбнулась. – Я тебя не отпущу. Его тошнит от всего – от этой связи, делающей его не им, и от ее слез, и от того, насколько он эгоистичен в своем намерении держать ее возле себя. Все… Неправильно. Все должно было быть не так. – Никуда. Никогда. Смирись с этим. Боже, как же ублюдочно звучат его слова. Ран не может заткнуться. Он не смог заставить ее примкнуть к нему добровольно. Не знающий других средств достижения цели, он выбирает страх. Старый добрый страх, который когда-то помог ему взять целый Роппонги. Он хочет сказать, что если бы он знал… Если бы он знал, что в тот день встретит ее, то не пришел бы на стадион. Он бы избегал ее всеми способами. Потому что, как ни крути, она не заслуживает такого, как он. Но прошлое не изменить. Он пришел в тот день на стадион; он встретил Харуми Ваду; он продолжал видеть ее каждый день – и все это привело к тому, что сейчас он выплевывает угрозы ей в лицо. Отвратительно. Как же он жалок. Ран проиграл, но он не может смириться с поражением. Ведь это означает, что он должен отпустить ее. Тогда он никогда не проиграет. Будет менять правила игры, будет играть нечестно. Грязно. У него в кармане тысяча и один способ заставить другого склонить голову. Надо будет – использует их все. Он просто… Слаб, – с горечью признает Ран.