Хорошим девочкам не везёт в любви

Бессвязный кошмар. Харуми толком не помнит половину из того, что произошло. Кажется, Риндо кричал. Кажется, ее мозг взорвался, разлетевшись ошметками по всему помещению. Отчетливо она помнит только лицо Рана, как прикоснулась пальцами к его шее в посмертном объятии – и боль. Жуткую боль. Кости будто расплавились, пекло так, что дышать стало сложно – горело все, даже глазные яблоки, ногти и зубы. Ее отрывали от Рана насильно. Она не давалась врачам. Кажется, тоже кричала. Кажется… Харуми непонимающе смотрит на свои пальцы. Красные? Кровь? Моргает – картинка сменяется с алого на привычный телесный; пальцы чистые, правая ладонь туго перебинтована – останется шрам. Риндо пришел в себя раньше нее. По щелчку – стал собранным, сухим, сжатым, мертвым внутри; подъехавшим врачам скорой и полицейским он сообщил, что… Это он убил человека. Не Харуми. Он. Гозоэ его слова подтвердил. Но какая разница в том, на кого люди будут смотреть, шепчась брезгливо? Харуми-то знает – из зеркала на нее таращится убийца. Хлопает длинными ресницами медленно-медленно, точно неживая кукла – пялится глазами цвета застиранной старой простыни, блеклыми и пустыми. Забравшая чью-то жизнь. – Солнышко, – на плечи ложатся мамины руки. – Ты должна отдохнуть. Отдохнуть? – она непонимающе смотрит на мать в белом халате. – Разве я устала? – Милая… Мама подталкивает ее к кровати. – Поспи, ладно? Тебе нужно набираться сил. Харуми отбрасывает чужие ладони в сторону. – Нет. – Хару, доченька… Ты вредишь себе, – мама вздыхает. – Ты уже выложилась на полную. Все позади. Пойдем, я провожу тебя в палату. Она хмурится. Уйти? – Нет. Амено поджимает губы. – Я не хочу с тобой препираться. Идем. Тебе нужно отдохнуть, или ты свалишься в обморок, как вчера. Так хочешь? Нет, так она не хочет. Вчера Харуми действительно потеряла сознание – воспользовавшись этим, ей позже вкололи снотворное, и она проспала до обеда, оставив Рана одного. Проснулась час назад – в груди болело. Изо рта вырывается упрямое: – Не пойду. – Хорошо, – мама вздыхает. – Тогда я провожу тебя до кушетки. Хотя бы поспи там. На это Харуми соглашается. Амено помогает ей дойти до палаты Рана – каждый шаг отдает дикой болью в мышцах, каждая клеточка ее тела буквально агонизирует, подыхая из раза в раз. Три дня. Три долгих дня, превратившихся в один длинный ночной кошмар, Харуми не отходит от Рана, сжимая его холодные пальцы, чувствуя при этом неправильность. Так быть не должно. Пальцы Рана всегда горячие. Три долгих дня она принимает чужую боль вместе с витаминами и обезболивающим – доктора пичкают их обоих до предела, но – Ран борется за жизнь, и Харуми борется вместе с ним. Если бы вы не были соулмейтами с такой сильной связью, он бы не дожил до больницы, – говорит ей пожилая медсестра. Харуми беззвучно плачет и молится всем богам за то, что они укрепили связь. Держит холодную руку Рана. Ее организм находится на грани истощения – подавители принимать нельзя, а соулмейт рискует покинуть мир в любую секунду, что отражается на ее теле в виде тошноты, головокружения, слабости, дезориентации в пространстве, мигрени… Харуми чувствует себя так, словно ее перемололи в труху. Прикрывает уставшие красные веки и слушает-слушает-слушает монотонный писк приборов. Если он есть, значит, все хорошо. Когда врачи наконец сообщают, что жизнь Рана вне опасности, она позволяет себе немного расслабиться – и падает в обморок, свалившись на идеально вымытый каменный пол. – Ложись, – мама укладывает ее на кушетку, укутывает покрывалом. Харуми разрешают оставаться в палате Хайтани, потому что они соулмейты. Врачи в скорой тоже позволили ей ехать с ним – она отпустила его только на то время, пока Рана укладывали на носилки и несли до машины. Ей нет никакого дела до остального мира – все эти три дня Харуми не отрывает взгляда от любимого лица, кажущегося невероятно бледным даже на фоне белоснежной простыни. Вечером к ней приходит Маки – живая, с румянцем на щеках, смотрит сочувственно-грустно и вываливает последние новости. Рассказывает, что тот парень с мутным взглядом – брат Доторомо; именно он застрелил Сауса и скрылся, чтобы позже совершить нападение на Хайтани. Планировал застрелить обоих братьев – но Риндо некстати захотелось купить минералки, и он задержался в магазине. Риндо несказанно повезло, хотя тут, конечно, как посмотреть – его задержали по обвинению в непредумышленном убийстве. Харуми прячет лицо в ладонях при упоминании об этом. Риндо-Риндо… Знал, что она вряд ли вынесет всеобщее порицание. Защитил ее. А она – убийца. Жалею ли я о содеянном? – задает себе Харуми вопрос и отвечает: – Нет. Теперь она понимает, что чувствует Ран. Теперь она знает, откуда в нем такая жестокость. Когда у тебя пытаются забрать самое дорогое – в каждом из нас просыпается дикий зверь. – Хару, я так горжусь тобой, – Маки обнимает ее легонько, боясь причинить еще больше боли. – И очень за тебя переживаю. Ты мне скажи – что-нибудь нужно? Мы с Цувадой… Подруга не договаривает, оборачиваясь на звук уверенных шагов. Они сидят в коридоре перед палатой – длинном и узком, в конце которого появляются две фигуры. Мива плавно присаживается перед Харуми на корточки и хватает ее руки своими изящными ладонями. Склоняет голову набок и тихо говорит: – Привет, тыковка Рана. Как он? – Врачи говорят, что он идет на поправку, – как только она произносит это вслух, то начинает плакать. – А как ты? – спрашивает Мива, сдувая непослушную челку. Харуми мотает головой из стороны в сторону, всхлипывая, и Кодо неловко кладет ей ладонь на плечо в утешающем жесте. – Послушай, – Окаяма безошибочно угадывает то, что мучает Харуми. – Мы пришли по поводу Риндо. Не переживай – сегодня его выпустят под залог. Харуми с надеждой смотрит на Миву. – Да, – скромно подтверждает Кодо. – У моего отца есть кое-какие знакомые… И у Мивы тоже нашлась парочка продажных чиновников. В общем, Риндо не грозит реальный срок. Максимум – условное, за превышение самообороны. Да и погибший… Сам разыскивался за убийство. – Так что все хорошо, – Мива ободряюще подмигивает ей. – Вытри слезки, рыжая красавица. Она протягивает ладонь и собирает пальцами соленую жидкость, затем заправляет прядь волос Харуми за ухо. От этого жеста Вада начинает рыдать сильнее – так похоже на то, как делал он; и Мива понимающе улыбается. Ран приходит в себя на следующее утро, ровно в тот момент, когда в стенах больницы появляется осунувшийся и потрепанный Риндо. Бледный, с потухшим взглядом и смертельной усталостью в глазах, которая испаряется бесследно, едва врачи произносят: – Он пришел в себя. Можете заглянуть ненадолго. Харуми уступает Риндо беспрекословно – в конце концов, она провела с Раном все то время, что Риндо был под арестом. Младший Хайтани покидает палату через долгих пятнадцать минут с видом человека, излечившегося от смертельной болезни. Крепко обнимает Харуми – она стискивает его плечи в ответ, вздыхая. Слова не нужны – она шепчет только тихое «спасибо», а Риндо возвращает ей его в виде благодарности за спасенную жизнь брата. – Он уснул, – младший виновато щурится. – Придется тебе еще чуть-чуть подождать. – Ничего, – Харуми мягко улыбается. – Я подожду. – Ты вообще… Ну, как? – Риндо мнется, проявляя несвойственную ему деликатность. – Я в том плане, что… – Что я убила человека? – перебивает его Харуми нервно. – Да как-то… Она молчит, пытаясь подобрать верные слова. Ее пугает тот факт, что она стала убийцей. Ее пугает то, что иногда она видит свои пальцы испачканными в алой крови. Ее пугает собственная решимость, возникшая в тот ужасный момент. Она понимает, что не имела прав вот так хладнокровно вонзать заостренный осколок в чью-то артерию. И вместе с этим… Харуми обнимает себя за плечи. У нее был выбор. Она могла ничего не делать. Она могла бы просто смотреть. Тот человек не хотел убивать ее. Он хотел убить только Рана. Но она не позволила. Кто угодно может считать ее преступницей, грешницей, убийцей – и считать навеки потерянной для нормальных людей; ей все равно. Она просто хотела защитить свою любовь. – Все хорошо, – Риндо с тревогой вглядывается в ее лицо. – В случившемся нет твоей вины. Я знаю, будь у тебя возможность спасти Рана по-другому, ты бы ей воспользовалась. Все твои близкие это знают, Хару. Она кивает, с благодарностью принимая его поддержку. Вот о чем говорил Ран. Вот, что он хотел ощутить от нее. Знать, что кто-то всегда будет на твоей стороне, поддержит, когда ты совершишь ошибку, поймет. Не воткнет в спину нож, не предаст; не посмеется. Не бросит. – Ты опять ревешь, – Риндо хмурится. – Рану следовало бы называть тебя плаксой, а не тыковкой. Она улыбается сквозь слезы. – Да иди ты, – говорит, смешно морща нос от наигранной обиды. – А если серьезно, – младший недовольно оглядывает ее с головы до ног и цокает. – Тебе нужно поспать. Выглядишь как ходячий труп. – Вот уж спасибо, – она ежится. – Все так плохо? – Ну… Да. – Что, правда? – пугается Харуми. – Тебе реально нужно отдохнуть, – Риндо берет ее за плечи и подталкивает в сторону выхода. – Я побуду здесь, в больнице, так что можешь не беспокоиться, ладно? Ран не обрадуется, увидев тебя в таком состоянии. Ран вообще может мне не обрадоваться, – думает Харуми. Они ведь так и не поговорили. Он не простил ее. Риндо закатывает глаза, без труда понимая, что тревожит соулмейта брата. Такая дуреха, – самодовольно размышляет он, провожая ее взглядом. – Оба дураки, что с них взять.