Хорошим девочкам не везёт в любви

– Мне кажется, тебе стоит поговорить с Риндо, – неуверенно произносит Харуми, пряча взгляд в отражении в зеркале. Она стоит перед туалетным столиком в расстегнутой блузке, медленно вытаскивая шпильки из густых волос – тяжелые пряди одна за одной выскальзывают из прически, неровными змейками ложась на спину; Ран позади нее на кровати смотрит сквозь стену – взгляд отсутствующий и пустой. – О чем? – через минуту спрашивает он. Знает, про что она, но все равно – Харуми в курсе этой его гадкой привычки – дает ей возможность совершить ошибку. Тщательно подбирая слова, она произносит: – О его соулмейте. – Проблема не в Риндо. Говорить нужно не с ним. – И с ним тоже, – настаивает Харуми, беря в руки расческу, и подавляет желание обнять себя за плечи. Прохладный ветер из открытого окна раздувает легкие шторы – Ран устраивает из квартиры настоящий морозильник, потому что не выносит жару. – И о чем, по-твоему, мне нужно с ним поговорить? – О его нетерпеливости. Риндо слишком торопится. – Он долго ждал. – Два года – не такой большой срок, – возражает она, расчесывая длинные пряди. Ран молчит, и в этой тишине назревает что-то не очень хорошее. Густое и зловещее. Харуми откладывает расческу в сторону, снимает блузку и шлепает босыми ногами к кровати – взбирается на край, поджимая под себя замерзшие ступни. Скользит взглядом по округло-хищным узорам на левой стороне его тела, Ран расслаблен – практически, не полностью, внутри него всегда незримо присутствует сжатая пружина. Харуми отмечает малейшие изменения, коснувшиеся его за последний год: черты лица стали более острыми, взгляд – жестче, все чаще и чаще вместо ехидно-лукавой улыбки – абсолютное равнодушие и скука. Ран наконец смотрит на нее – от фиалкового блеска в глазах пробирает насквозь; и медленно, нехотя говорит: – Вы с Риндо смотрите на время по-разному. – И все же, – настаивает она. – Кимико показалась мне очень одинокой и напуганной. – Тогда ей тем более следует принять помощь Риндо. – Нельзя насильно помочь кому-то. Она должна сама этого захотеть. – Ты перечисляешь известные мне вещи. Отвергаешь – предлагай, – Ран недобро щурится. – Слушаю. Кто-то другой давно бы замолчал испуганно – кто-то, но не Харуми. Она устраивается поудобнее, набрасывает на колени одеяло, специально выдерживает длинную паузу – все это время Ран смотрит на нее пристально, и его взгляд ложится на плечи каменной глыбой – ни вдохнуть, ни выдохнуть. – Оставьте ее в покое на время, – она наконец решается произнести свою просьбу вслух. – Раз уж Риндо вызвался ухаживать за ней, то, во-первых, ему не стоит пропадать целыми днями на работе; во-вторых, ему следует сначала попробовать подружиться с ней. – Подружиться? – Ран иронично вздергивает бровь вверх. – Не перебивай меня, – она шлепает его по руке. – И хватит уже – на меня твои трюки не действуют. – Действуют, просто ты не боишься, – ухмыляется он. – И Кимико тоже должна не бояться. Риндо своей нетерпеливостью все испортит, – с нажимом повторяет Харуми. – Сегодняшняя сцена была просто ужасной, Ран. Я никогда не видела его таким. – Не сказал бы, что я отреагировал бы спокойнее. – Ты бы в любом случае контролировал себя. – Не знаю, – вдруг признается Ран. Он может быть хладнокровным и расчетливым сколько угодно – воспринимать людей как шахматные фигуры на доске, жертвуя пешками ради победы; но когда речь заходит о Риндо или Харуми – все меняется в ту же секунду. Чувства, которые Ран испытывает при этом, ему не нравятся. Они делают его слабым – время от времени он с трудом удерживается от того, чтобы запереть Харуми где-нибудь подальше – там, где до нее никто никогда не доберется. Если бы он любил ее чуточку меньше – или она бы была чуточку слабее; он бы так и сделал, вне всяких сомнений. Харуми копирует его взгляд – прищуривается точно, как он; она вообще с каждым днем перенимает все больше и больше от Рана, становясь его маленькой копией – и уверенно говорит: – Тебе не нравится Кимико. – Я этого не скрываю, – спокойно отзывается он. – Почему? Это из-за ее отца? Ран хмурится. – Да поебать мне на то, кто ее отец. Твой тоже был не самым лучшим представителем человечества, – чуть не срывается с губ, но он вовремя замолкает. О том, что отец Харуми мог дать фору любому садисту, Ран рассказывать ей не собирается – во-первых, это навредит ей, во-вторых – имея в рукаве такой козырь, проще контролировать Амено, которая с выбором дочери так и не смирилась до конца. – Тогда в чем дело? Только не говори, что дело в ее связи с криминальным миром, ни за что не поверю! – Это по твоей части, тыковка. Нет, – он протягивает руку, зажимает рыжую прядь волос между указательным и средним пальцем, и лениво принимается наматывать. – Просто Кимико чересчур проблемная. Ее нужно спасать – и я опасаюсь, как бы Риндо не утонул сам. – И это все переживания? – Харуми широко раскрывает глаза, получая взамен недовольный взгляд. – Этого мало? – Естественно, – она с облегчением улыбается. – Ран, у Риндо ведь есть ты. И я тоже. Он не утонет. – Мгм, – выдает что-то похожее на согласие Ран, продолжая наматывать прядь ее волос на палец – с каждым новым витком расстояние между ними сокращается; чтобы избежать тянущей боли, Харуми приходится наклониться вперед, пока они не оказываются лицом к лицу. Одеяло сползает куда-то в сторону – но ей не холодно; рядом с Раном температура всегда становится запредельно высокой – еще чуть-чуть, и она начнет плавиться. У Рана лицо – спокойное, а взгляд – безумный, резко контрастирующий с внешним безразличием; он ее практически гипнотизирует, потому что она не может отвести глаз, подчиняясь тихому голосу: – Ляг на спину. Харуми подчиняется беспрекословно – тело двигается само; она прерывисто вздыхает, когда Ран нависает сверху – обе руки упираются в подушки по обе стороны от ее головы, кончик одной из кос щекочет ей шею. Ран смотрит на нее мучительно долго – издевается; потому что чувствует, как нарастает дрожь в ее теле, и как постепенно небо в ее глазах становится пасмурным. – Ты собираешься что-то делать? – возмущенно спрашивает она, когда ее терпение заканчивается. Ровно через минуту, кстати – Ран мысленно засекает, довольно ухмыляясь. – Делать – что? – с невинным выражением лица интересуется. – Не заставляй меня говорить это вслух, – с отчаянием просит она. – Говорить – что? – Боже, Ран, – Харуми закрывает глаза и жмурится. – Ты же знаешь, я не могу. – Не можешь – что? Он точно издевается, – скрипя зубами, думает она. Если бы она не чувствовала, как его член упирается ей в промежность – горячий и твердый, она бы точно закатила глаза и ляпнула что-нибудь язвительное. – Не заставляй меня просить тебя, – уже от одной этой фразы на ее щеках появляется румянец. Он склоняет голову набок, рассматривая ее уже с любопытством. – Почему? – Я стесняюсь, – шепотом отвечает она. – Я тебе уже говорила. Ран недовольно цокает. – Чего стесняешься? – Я не могу это объяснить, просто… Давай не будем об этом, – Харуми собирается отвернуться в сторону, но чужие пальцы на щеке возвращают голову в обратное положение. – Будем, – с нажимом говорит Ран, но тут же смягчается – оглаживает щеку. – Хорошо, сделаем по-другому. Он поднимается с нее, заставляет сесть напротив на кровати – сам занимает такую же позу; приказным тоном заявляет: – Раздевайся. Прикусив губу от смущения, Харуми молча следует его приказу – избавляется от нижнего белья и садится обратно, тут же сведя колени вместе; взгляд Рана становится недовольным. – Раздвинь. И сразу же превращается в жадный, когда она неохотно – но подчиняется. Подавшись вперед, он целует ее – в знак поощрения, быстро и смазанно – Харуми невольно тянется вслед за ним, когда он отстраняется и разочарованно вздыхает. – Получишь, что хочешь, если будешь слушаться, – Ран откидывается на спинку кровати и замирает. – Не слышу ответа. – Я буду, – торопливо обещает она. – Хорошо. Сядь поудобнее, – велит он, – а теперь дотронься до себя. Фраза вызывает смутный протест – Харуми медлит, вопросительно смотря на него: правильно ли расслышала, и Ран сводит брови к переносице, повторяя жестче: – Давай. Хочу видеть, как ты это делаешь. В комнате уже не просто жарко – воздух накаляется до предела, или это внутри Харуми что-то медленно закипает, заставляя ее неловко ерзать на скомканном одеяле; она чувствует себя так, словно ее окунают в кипяток – но все же медленно кладет руку себе между ног. Скованность и неуверенность читаются в каждом ее движении – а безотрывный взгляд напротив только добавляет стеснения. У нее ничего не получается – нерешительные ласки только распаляют желание; Харуми еле подавляет жалобное хныканье, прикусывая губу уже до крови. – Я могу помочь тебе, – тоном змея-искусителя предлагает Ран. – Если попросишь, разумеется. Разумеется, – гневно думает Харуми. В ней борется искушение и стыд – эти проклятые три слова… Она сдается, когда Ран облизывает тонкие губы, переведя взгляд с ее лица вниз. – Помоги мне, пожалуйста. – Помочь – что? – ехидно спрашивает он, и Харуми чувствует, что вот-вот взорвется от злости и неудовлетворенного желания. – Помоги мне кончить, пожалуйста, Ран, – торопливо-скомкано говорит она и отводит глаза в сторону, не замечая вспыхнувшего огонька в его взгляде. – Иди сюда, тыковка, – он усаживает ее спиной к себе между ног – Харуми тут же прижимается теснее, кожа к коже, так, чтобы чувствовать еще больше – и закрывает глаза, когда руки Рана жадно скользят от талии по ребрам – и до груди; параллельно он мокро и развязно целует ее в шею, пуская в ход зубы – она вздрагивает от липкого удовольствия, растекающегося внизу. – Дай мне руку, – требует Ран. Обхватывает кисть своей и направляет, контролируя каждое движение – сначала почти полностью; после, когда Харуми перенимает темп, ослабляет хватку. – Умница, – шепчет ей на ухо, и от этого у нее голова кружится. Впрочем, не только у нее – Ран понимает, что долго не выдержит: до умопомрачения хочется толкнуть ее вперед, войти одним махом и – вбиваться до громких шлепков, вырывая стоны. Когда сдерживаться становится невыносимо, он так и делает – вынуждает ее встать на колени, проводит болезненно ноющим членом по влажным складкам, от чего Харуми окончательно принимает поражение тихим: – Ран… И последние остатки самоконтроля идут к черту: Ран наматывает ее волосы на кулак, входя глубоко – на всю длину сильными толчками; а после ускоряется – двигается грубо и безжалостно, заставляя Харуми содрогаться и ловить воздух полуоткрытым ртом. От переизбытка ощущений она падает на кровать – ослабевшие руки не могут удержать вес – когда Ран отпускает ее волосы и хватается за бедра, буквально насаживая ее на себя: быстрее, резче, жестче, до помутнения в глазах и сбитого напрочь дыхания. Тело сводит в сладкой судороге – все мышцы затвердевают; Харуми утыкается лицом в подушку, проглатывая стон – они заканчивают вместе, в одно мгновение; Ран падает рядом, тяжело дыша, но все же находит откуда-то силы провести рукой по ее влажной спине вдоль позвоночника. – Все еще стесняешься? Харуми выглядывает из-под локтя, задумчиво рассматривая Рана – даже вымотанным он кажется таким красивым, что хочется поцеловать, что она и делает, перекатываясь к нему поближе. – Знаешь, уже не так сильно, – признается. – Но, думаю, для закрепления эффекта надо повторить.