Хорошим девочкам не везёт в любви

Темнота и тишина не пугают Миву – сильнее всего страшит неизвестность. Даже ужаса перед смертью она не чувствует: только тошноту и боль в затылке, а еще – горькое сожаление. Она полюбила жизнь совсем недавно – а теперь ее отнимают, с силой вырывают из рук, как игрушку у ребенка в магазине – и Мива бы рада закатить истерику, оглушая всех своими рыданиями, только вот она здесь – одна, и она, в отличие от неразумного малыша, понимает – не поможет. Никто и ничто ей не поможет. Когда ее найдут – если ее найдут – ее уже не будет. Не здесь, во всяком случае. Мива не знает, есть ли загробная жизнь – раньше ей было глубоко наплевать на это; жить не хотелось – она смело заглядывала смерти в лицо и закуривала очередную, пожимая плечами; а потом случился Кодо… И все перевернулось. Не сразу, но… Когда она сказала «да». И Мива все же плачет – слезы горячие и горькие; кожу щек согревает теплом, перед тем, как закрыть глаза, ей чудится шепот Кодо: – Где бы ты не была, я всегда рядом.

***

Пламя облизывает кончик сигареты с жадностью – Мива затягивается нехотя, выпуская струйку дыма; вздрагивает, когда на плечи ложатся теплые ладони. – О чем думаешь? – Кодо уютно устраивает подбородок на ее макушке и обнимает, щедро делясь теплом своего тела. – Да так, – Мива рассеянно стряхивает пепел. – Ни о чем. – Не хочешь идти? – догадывается Кодо. – Если причина твоего дурного настроения в этом, то можем остаться дома. – Нет, – Мива вздыхает. – Твой отец расстроится. И мы уже пообещали, что придем. – Ну, всегда можно сослаться на важные дела… Кодо, хитро прищуриваясь, запечатлевает поцелуй на ее обнаженном плече; проводит губами по шее, добираясь до мочки уха. Мива довольно жмурится в ответ – непривычно мягкая, разморенная нежными ласками; такой она бывает редко-редко, поэтому эти моменты он особо ценит. – Можно посмотреть тот фильм, что ты хотела, – голос Кодо похож на обольстительный шепот змея-искусителя, – набрать в магазине кучу сладостей и устроиться в кровати – никуда не идти… – Кодо, – она рвано выдыхает, когда мужские ладони ложатся на талию и движутся вверх по ребрам, – ты же сам хотел пойти на этот вечер. – Мне все равно, где мы, Мива, главное, что ты рядом, – беззастенчиво признается он. Окаяма с притворным равнодушием тушит сигарету в пепельнице; как бы усердно она не делала вид, что подобные сопливые высказывания ее не трогают, в глубине души Мива каждый раз замирает, слыша нечто подобное. – Я пойду собираться, – она спрыгивает с подоконника к нему в объятия. – Буду готова через час. – Почему так долго? – Кодо целует ее в кончик носа. – Это еще быстро. Ты ведь хочешь, чтобы я была самой красивой сегодня вечером? – Мива, ты всегда самая красивая, – он хмурится, – каждую секунду. В мире нет женщины, которая могла бы сравниться с тобой. – Ты сделаешь из меня чудовище, Кодо, – она лукаво улыбается. – Но мне нравится, так что продолжай. – Я и не думал останавливаться, – заверяет он ее. – Пока ты не согласишься выйти за меня – так уж точно. – Мы уже говорили об этом, – голос Мивы становится прохладным – она освобождается из объятий, направляется в ванную, слыша, как Кодо идет за ней. Он не скупится на слова любви и признания – раньше это вызывало дискомфорт и ощущения жестких пут на ее руках и шее, но с каждым новым «люблю тебя» веревки почему-то становились мягкими. Медленно, как тающий лед по весне, Мива училась просыпаться по утрам не одна, завтракать – не одна, справляться с грустью – не одна, оставаясь при этом воином. – И все же, – Кодо упирается плечом в дверной косяк, пока Мива застывает перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение. – Почему нет? – Потому что семейная жизнь не для меня, – мягко напоминает она. Несмотря на все твои усилия, я все еще… Не та, кто будет готовить ужин и ждать тебя с работы, – хочется сказать ей. Мива не хочет детей. Поездки в магазин вызывают у нее тошноту. Белое платье – презрительную гримасу. Мива чувствует себя неправильной – то ли родилась такой, то ли в ней что-то поломал отец; чувствует вину за то, что не может с этим справиться. За то, что розовощекие младенцы в колясках не вызывают у нее умиления. За то, что вместо уборки она предпочитает пройтись по улицам шумного Роппонги, выискивая тех, кому алкоголь изрядно помутил рассудок. За то, что обычная работа кажется ей скучнее самой занудной книги, а чьи-то наставления – хуже выстрела в голову. Из Мивы не состряпать примерную жену, отличную мать и хранительницу домашнего очага – у нее и очага-то этого самого нет; съемная квартира с двумя запасными выходами, чтобы было куда отступать в случае нападения; в ее сумке по соседству с духами валяется острый нож; и вместо каблуков Мива носит ботинки с грубой подошвой – в таких с одного удара можно сломать кому-то нос. – Я не требую, чтобы ты сидела дома, – Кодо не собирается сдаваться. – Я лишь хочу заявить всему миру, что ты – моя. – Я уже твоя, – Мива дергает молнию на косметичке. – К чему это все? – Чего ты боишься? Вопрос попадает прямо в цель – Мива даже вздрагивает, рука, держащая кисть, дергается – и вместо ровной линии получается уродливый жирный след. – Ничего. Просто не хочу. Боится, на самом деле. Сначала – свадьба, потом – разговоры о детях, претензии о том, что она возвращается домой за полночь, и пахнет от нее кровью и дымом. Такой аромат не идет счастливой жене. Чертыхаясь, Мива достает нож – прикладывает к уголку глаза, проводит кистью – стрелка в этот раз получается идеально ровной. Довольно прищуривается – и ловит в зеркале взгляд Кодо. – Видишь? – она взмахивает рукой, в которой все еще сжимает лезвие. – О такой жене ты мечтаешь? Кодо, я никогда не стану идеалом супруги. – Зачем мне какой-то идеал, когда есть ты? – он улыбается. – Впервые вижу, чтобы оружие для убийства использовали в таких целях. – Хочешь сказать, что тебя это не смущает? – агрессивно спрашивает Мива. – Все устраивает? – В тебе – да. – Я тебе не верю, – она уже злится, потому что не может быть так. Он врет, – настойчиво шепчет внутренний голос. – Точно врет. Кому такое понравится? Кодо рассматривает ее с улыбкой, вспоминая, как когда-то давным-давно – словно это было в прошлой жизни, сидел за столиком в кофейне и говорил, что ненавидит связь соулмейтов. Харуми тогда слушала его с широко раскрытыми глазами, в которых мелькала тень осуждения – но молчала, деликатно не желая бередить старые раны; и Кодо это жутко взбесило. Он был уверен, что сам выберет себе свою судьбу. Но едва увидел Миву – пропал. Болезненное желание обладать ей оказалось сильнее всего, что мучило его раньше; даже любовь, которую он когда-то, как думал раньше, испытывал, показалась ему не более чем мимолетной симпатией. Мива вытеснила из головы все ненужное, лишнее – смутный образ будущего соулмейта, о котором любил размышлять Кодо, воплотился в реальность. Это всегда была она, и только она. Неважно, чем они будут заниматься, чего желать, как повернется их жизнь завтра – может, они сойдут с ума и уедут жить в Барселону, а может, Мива захочет шить платья или пойдет учиться на массажиста, может, они и не доживут вообще до конца года – какая разница, ведь пока они вместе, ничего не имеет значения. Все это он говорит ей, не переставая улыбаться и не сводя с нее глаз – пока Мива кусает губы, пытаясь сдержать слезы, чтобы не испортить макияж. – Я делал тебе предложение на крыше шикарного ресторана за ужином, – Кодо берет ее за руку. – И на торжественном приеме у отца. Но, наверное, я сразу должен был догадаться, что тебе требуется что-то иное. Он оглядывается в поисках чего-то, что может сойти за кольцо – предыдущие, украшенные дорогими бриллиантами, валяются где-то в шкафах; находит взглядом брошенную на раковину блестящую резинку для волос и надевает ей на палец. – Ты выйдешь за меня? – Это худшее предложение из всех, потому оно и лучшее, Кодо, – Мива улыбается сквозь слезы. – Да.

***

– Я всегда рядом. Мива слабо улыбается – кажется, уже галлюцинации начались, иначе как объяснить то, что ей мерещится голос Кодо? На секунду кажется, что это не вымысел – она открывает глаза – и ничего не видит; в подвале по-прежнему темно, тихо и холодно. Ее личный склеп; место, в котором ей суждено умереть. – Не сдавайся. Она не сдается, но толку бороться, если ты – уже проигравшая? Мива не чувствует ног, окоченевших от холода, пальцы сводит до боли, когда она пытается пошевелить рукой. Ее тошнит, голова кружится, а перед глазами – темнота, которая совсем скоро станет вечной. – Люблю тебя. И я тоже, но на этом – все, – обреченно думает Мива. Смиряется с неизбежным. Неожиданно становится так тепло, словно кто-то окунает ее в ванную, полную подогретой воды – и воздух вокруг наполняется приятным благоуханием; у Мивы еще хватает сил удивиться и прошептать слабо: – Оказывается, умирать приятно… – Ага, безумно, – говорит кто-то над ее ухом. – Открой глаза, дура. Мива узнает этот голос – высокий, со звонкими нотками, из тысячи других, даже будучи пьяной, накуренной или при смерти. Она следует чужому приказу – и тут же зажмуривается; яркий свет слепит до рези. Ран ощупывает ей голову – пальцы неприятно надавливают на висок, пачкаются в мокром, и он чертыхается. – У тебя что-нибудь сломано? – Нет, – срывающимся шепотом отвечает Мива. – Блять, вытащи меня отсюда! – А я что делаю? – он берет ее на руки. – Не смей блевать на меня. – Пошел ты, – огрызается Мива, и вопреки словам сильнее хватается за его шею – до боли в непослушных пальцах. – Как ты вообще могла позволить этому дерьму запереть тебя в подвале? – Ран отчитывает ее, словно ребенка, поднимаясь по ступенькам. – Я разочарован. Мива, которую тошнит, только жмурится и глотает слезы – на этот раз от бесконечного счастья, затопившего ее с головы до ног. – Больше никогда не буду связываться с вашими соулмейтами, Хайтани. Это стихийное бедствие, а не истинные, – она стискивает зубы, подавляя стон, когда Ран перехватывает ее поудобнее. – Твой тоже не подарок. Весь мозг мне вытрахал. Он едет сюда, кстати. – Остановись, – Мива чувствует, что ее сейчас стошнит. – Отпусти меня. Ран послушно сажает ее на землю – перед машиной, припаркованной возле дома, в которой курит Шион. Миву выворачивает наизнанку – долго, она кашляет, пытаясь унять рвотные позывы и тяжело дышит. Ран, присаживаясь на корточки, убирает волосы с ее лица, затем приносит из машины пачку салфеток и бутылку воды. Помогает выпить, веля: – Маленькими глотками. – Сама знаю, – обессиленно шепчет Мива. – Еще дольше меня искать не мог? – Радуйся, что вообще потратил на это время, идиотка, которая не слушает умных людей, – в тон ей отвечает Ран. Они обмениваются долгими взглядами, в которых говорят совсем другое: спасибо, что нашел; спасибо, что не сдалась.