От последнего вздоха.

      OneRepublic - All Fall Down.

You feel that your will starts crashing down. Whenever your will starts crashing down, Whenever your will starts crashing down, That's when you find me. Yeah God love your soul and your aching bones.

      Мне нельзя плакать        Иногда, лежа на холодном каменном полу, я спрашиваю себя: есть ли у меня вообще предел терпения? Что ещё я смогу позволить им с собой сделать? Найдется ли что-то такое, чему не смогу подчиниться, даже если это будет гарантировать неминуемую смерть? У меня с каждым пережитым днем все больше и больше создается ощущение того, я пробираюсь через зыбучие, вязкие пески — чем больше мне хочется выбраться, тем сильнее меня засасывает.        Я стараюсь всячески себя контролировать, по крайней мере, пытаюсь, но холод. Господи, этот холод. Он буквально везде. Безжалостно пробирается и окутывает мое практически в дребезги разбитое сердце, он не оставляет и малейшего шанса теплому свету. Его изуродованные временем кисти утонченно вырезают различные витиеватые узоры на моей душе, вызывая непрерывную дрожь по всему телу. Каждый вечер мне хочется убежать от него на поиски тепла, солнечных лучей, но мой оцепеневший, продрогший мозг отказывается слушаться. Холод разрушает меня. А ужасающий дьявольский оркестр, вызванный холодом, исполняет по-настоящему чудовищную симфонию, пытаясь изобразить точную мелодию трагичности моей жизни. Возможно, что все это и является моим личным, холодным адом. Преисподней, где у меня больше нет голоса, нет слов, которые имели бы значение для кого-либо. Только лишь я и мои навязчивые мысли, вызванные целым шквалом непонимания и вопросов, которым, к слову, похоже навечно суждено не быть озвученными вслух...       Я уже потеряла любую надежду на светлое, доброе и мирное будущее.       В долгие часы, когда мне удавалось остаться в одиночестве и передохнуть, я пыталась отвлечься, убежать от гниющей реальности. Я мысленно повторяла все известные мне молитвы, умаливая сами небеса смиловаться надо мной, отпустить и простить мои грехи.        Когда мне становилось страшно, я невольно вспоминала всех когда-то близких моему сердцу людей. Когда тоскливо я даже с неким азартом вспоминала стихи, которые мы проходили когда-то в церковном дворе, некоторые из них, признаюсь, были вычитаны мной в тайне от отца, потому что он бы никогда не одобрил мою интерес к любовной лирике. Едва шевеля своими обсохшими губами, я всеми силами пыталась задать нужный ритм. Еще мне нравилось увлекать себя вычитанием простых чисел от тысячи с последующим увеличением каждого числа в два раза.        По правде говоря, это был чуть ли не самый верный способ избавиться от мыслей о них. Мне казалось, что убегая от жестокого, темного настоящего в яркое, красочное, счастливое прошлое, я даю себе передышку. Воспоминания, мои мысли — это чуть ли не единственное, что принадлежало все еще только лишь мне.        Единственное, что остается мне — ждать. Час за часом, день за днем.        Отсчитывать минуту за минутой, безмолвно ожидая возвращения Муками. В моей нынешней обители все намного скуднее, чем в прошлых, выданных мне вампирами. Наверное, так даже лучше. Я нахожу немного символичным то, как теперь моя комнатушка до боли сильно отражает всю безысходность моего положения.        Тишина снаружи давала мне ложное ощущение того, что я одна. Приятная обманка, в которую так сильно хотелось бы поверить, убедить себя в ней, но нет. Вампиры никогда не оставили бы меня в одиночестве, они никогда не упускали возможности поглумиться надо мной. Показать мне вновь, как же сильно я отличаюсь от них, насколько я ниже и слабее.        В первые дни моего прибывания в, так скажем, плену, я искренне верила в то, что это какая-то ошибка, что просто не может со мной произойти нечто подобное, я не могла оказаться среди монстров, сошедших с людских поверий и сказок. Я ждала возвращения отца, который бы вытащил меня из этого проклятого места. Каждый раз я просыпалась с надеждой на то, что этот день наступил, я усмехаюсь. До чего же наивно это сейчас для меня звучит.        Чуда не случилось. Папа не пришел, он не сделал ничего для того, чтобы вызволить меня из этих оков. И никакой герой, как обычно это бывает в книжках, не явился за мной, не спас. Чудовища имели безграничную власть надо мной, моим телом и моим едва державшемся рассудке.        Постепенно моя надежда увядала, с каждым днем, где я сталкивалась с своими кошмарами наяву, я буквально ощущала как ее листья, словно бы под палящим солнцем, сменялись горькими бутонами обреченности.        Птица, потерявшая крылья, не летает. Запертая в клетке, совсем одна. Среди звуков капающей воды и моего медленного биения сердца, я отчетливо осознала, что легенды об кровопьющих существах — это лишь малая доля от всей правды их безумства.        Как бы я не выглядела жалко в их глазах, они не смогут переступить порог моего собственного омерзения к себе, к своей беспомощности, немощности. Мое истощенное, исхудалое тело, которое нескончаемое количество раз подвергалось истязаниям, не успевало регенерироваться, я находилась на грани. Конечно, я очень сомневаюсь, что до этого скромного факта есть хоть кому-то в этих стенах дело, но суть дела оставалось таковым. Я провела рукой по своим взлохмаченным, грязным волосам. Неприятно.        Признаться честно, я уже и не помню, когда в последний раз наслаждалась лучами солнца, дышала свежим воздухов, вдыхая и выдыхая жизнь.        Да и имело ли это какое - либо значение?        Не думаю.        Я прекрасно осознаю, что когда -нибудь наступит день, когда моя надобность просто изживет себя. Наступит момент, когда небо окрасится алым, а весь мир начнет захлебываться в собственной крови. В агонии мучений будут страдать все, будь то ребенок или старик. И от этих мыслей становилось ещё более невыносимее. Ведь я все это знала с самого начала, видела в их глазах то, от чего мурашки шли табуном по всему телу каждый раз. Всепоглощающая тьма из самых недр их души, я закрываю глаза, если, конечно она у них была. Вампиры не пощадят никого, они темные твари, которую несут с собой лишь металлическую, звенящую боль.        Я всего лишь обычная пешка на чей -то шахматной доске. Марионетка, кукла, которой можно развлекаться из-за забавы. Что я смогу изменить? Я ничего нестоящий человек, а они повелители этого гребаного, прогнившего мира. Видит бог, я пыталась, я правда старалась оставаться на плаву, верить, что моя история еще не закончена, но с каждым новым уроном моему телу и душе, я осознаю, насколько же бесполезная это затея.        Меня покинули все: мама, папа, церковные служители, даже бог отвернулся от меня. Еще полтора года назад я бы, наверное, сказала бы, что в таких ситуациях главное не отчаиваться, сражаться и верить в наилучший исход. Но я больше не могу себе позволить подобный оптимизм. У меня нет никаких шансов.        Истории о вампирах ― это истории, которые заправлены человеческим ужасом и мучениями, бессмертные не знают жалости и сочувствие, им чужды людские чувства. Человек для них это лишь мясо и кровь, не более.        В своей левой руке я плотно сжимаю свой излюбленный с детства крестик ― единственное напоминание о тех временах, когда я жила в церкви. Он всегда был со мной, в каждый тяжелый для меня период. В моменты, когда я оказывалась на самом краю, он помогал мне удерживать равновесие. И пусть Райто утверждал, что Бог ― это всего лишь глупая выдумка смертных, которые желают перебросить свои проблемы на некое высшее существо, считая, что оно обязательно их спасет. Мне все равно, вера для меня равносильно спасению. Молитвы к богу помогают мне сохранить рассудок, удерживают мою надежду, даже в самые темные дни.        Пусть бог не слышит меня, пусть игнорирует. Если это мое наказание, я принимаю его. Я подношу крестик к губам, прикрываю глаза и призываю мысленно Господа придать мне сил.        Больно. На душе. Физически. Практически невозможно, настолько, что просто сил нет кричать, дышать, существовать. Я одна. Я сломлена, разбиты и потеряна.        Мое тело изуродовано клыками демонов. Настоящих приспешников ада, детей огня и тьмы.        Увидя меня сейчас отец, как бы он отреагировал? Пожалел бы о том, что отослал меня сюда? Я поднимаю глаза на потолок, с которого периодически стекает вода. Папа, мой милый папа, я всю жизнь любила и ценила тебя, ты был самым близким мне человеком, неужели ты добровольно отказался от меня?        Нет, не верю.        У всего всегда есть причины, ты не стал бы избавляться от меня после всех тех лет, что растил меня. Я не верю в то, что ты мне не родной. Вампиры пытаются сломить меня, давя на самые болезненные места моего сердца. Но я не поддамся. ― Боже, папа, найди меня быстрее, чем от меня не останется и кусочка.

///

10 лет назад.

       ― Как ты думаешь, в чём разница между бабочкой и мотыльком, Юи?       <i> Я смотрю на него по детски невинно, неуверенно. Ветер окружает и подхватывает мои белые локоны. Я улыбаюсь, когда вижу, сидящую на руке папы бабочку, которая едва взмахивает крылышками в попытке удержать равновесие. ― Бабочка, ― произношу я высоким и наполненным восторгом голосом, — намного красивее мотылька.       Папа начинает искренне смеяться. ― Полагаю, многие бы согласились с тобой. Но что, если я скажу тебе, что мотылёк красивее? ― Он смотрит на меня с легким прищуром, слегка задумчиво, и я хмурюсь.       Растерявшись я помешаю свою довольно маленькую, бледного оттенка ладошку в руку отца, позволяя бабочке перепорхнуть на свои пальцы. Я медленно подношу к лицу существо зелено - фиолетового окраса. Мне и правду становится очень интересно рассматривать малютку. Я слегка удивляюсь, когда тонкие усики начинают щекотать мой нос, но и одновременно с тем, мне становится смешно. <i> ― Пап, мотыльки ― серые и скучные, они не могут нравиться тебе больше бабочек, ― В подтверждении моих слов, бабочка раскрывает свои крылья, пытаясь продемонстрировать свое величие. <i> ― Почему нет? ― Возражает он. ― Разве мотыльки заслуживают меньше любви только потому, что они недостаточно красивы?        Я разочарованно вздыхаю и провожаю взглядом насекомое, пока то удалялось в сторону бескрайнего голубого неба. <i> ― Нет, это неправильно. Но что, если бабочка добрее мотылька? Должны ли мы любить её больше?       Он усмехается. ― Конечно. Неважно, как существо выглядит, если внутри него нет места доброте. Ты можешь видеть самые прекрасные вещи в мире, и у них может быть чёрное сердце. Но я хочу спросить у тебя вот что, милая: что, если бы мотылёк был добрее бабочки? Разве мы будем относиться к нему с меньшей любовью только из-за того, как он выглядит?       Я отрицательно качаю головой. ― Конечно же нет. ― Иди ко мне, малышка, ― произносит он, подхватив меня на руки. Я заливисто смеюсь, пока папа атакует меня щекоткой и поцелуями в мои припухлые щеки. Я обвиваю руки вокруг шеи отца, а он же склонив голову утыкается своим носом о мой и мы застываем эскимосском поцелуе. Я начинаю быстро качать головой, стараясь увеличить количество «поцелуев» от своего отца.       Именно в это мгновенье я ощутила такую невесомую и обволакивающею радость. Сейчас мне кажется, что это было мое короткое, но по ощущениям безграничное счастье.        Я скучаю, пап.

///

Недавно для себя я осознала, что больше не вижу смысла в тактильном сопротивлении - это безуспешная затея. Навряд ли мои мольбы и крики образумят изголодавшегося по своей добыче хищника. Скорее раззадорит, завлечет еще больше. Азарт действовал на вампиров слишком сильно, им слишком сильно нравилось играться со своей едой. Я должна была вытерпеть все, что они сделают, всю боль, что причиняют их клыки. Моим смиренным другом стало терпение.        Если изначально мне было невыносимо даже думать о том, что кто- то может так легко распоряжаться моим телом без моего желания, насильно, то спустя время я охладела к любым прикосновениям. К боли. К унижению. К обреченности. Я привыкла.        Они глумились надо мной, шутили, что я испорченная мазохистка, которая наслаждается их пытками. Я каждый раз едва сдерживала себя от того, чтобы не совершить, возможно, что роковую для себя ошибку. Как же мне хотелось высказать им все, что лежало на душе, вернуть им яд, которым они одаривали меня с лихвой каждые чертовые сутки.       Но нет, нет, я не стану устраивать представление на потеху жестоким зрителям.        Если ненависть является тяжким грехом, я принимаю его. Я не дам этим тварям прощения, они его не заслуживают.        Раньше бы я никогда не подумала о том, что можно ненавидеть всецело, до дружи в коленях, до скрежета в зубах, до зуда под ногтями. Я не святая. Я такая же грешница, как и все. Попадись мне возможность уничтожить ночное отродье, я бы не задумываясь воспользовалась ею.        Я стискиваю зубы, когда волна боли вновь охватывает мое плечо. Он навещает меня чаще остальных. Наверное, ему доставляет особое удовольствие то, в каком положении она оказалась, как легко ей стало управлять. Руки практически не разговаривает с мной, просто берет свое и уходит. Он не пытается построить вокруг меня даже иллюзию обычной людской жизни, ну конечно. К чему это, если я все равно никуда не денусь? Я сижу, живу в своей затхлой комнатушке, клетке. На мне нет цепей, но есть полное ощущение того, что весь контроль сосредоточился только лишь на одном существе. На нем.       В такие моменты я особо сильно ощущала свою собственную ничтожность. Что есть человек против вампира? Я для него лишь плоть. К чему все украсы?        Стоило признать, что Сакамаки более гуманно относились к этому. Да, я была там пленницей, но они воссоздавали вокруг меня лживую картинку свободы: я могла посещать вечернюю академию наравне с остальными, спокойно передвигаться по особняку, выходить в сад. Мне впору бы рассмеяться от того, что я сравниваю свою жизнь одного плена с другим.        Я помню слишком хорошо, как ошиблась в отношении Муками. Мне показалось, что они другие, не такие надменные, грубые и жестокие. Более человечные что ли. В них не было той доли надменности и снобизма, что присуши Сакамаки. Но, Господи, как же сильно она ошибалась. Пытаться войти в доверия для того, чтобы потом ударить с удвоенной силой, это слишком жестоко.        Я была слишком доверчивой идиоткой для того, чтобы сразу считать все это.        Я невольно вскрикиваю, сегодня Руки намного грубее, чем в прошлые разы.       Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.        Мне хочется выцарапать ему лицо, вырвать эти гребаные клыки. Я хочу причинить им всем столько же боли, сколько они причинили мне. Но все, что я делаю - это зажмуриваю глаза. Скоро все закончится.        Страх начал исчезать по мере того, как мой разум буквально заставлял меня приспосабливаться. Я не чувствовала тошноты. Мое сердце больше не колотилось в груди от ужаса. Мучительное ощущение внутри не было таким гнетущим — я уже давно перестала задыхаться от паники, когда они высасывали мою кровь.       Безусловно, я могу понять и объяснить свое состояние с психологической точки зрения. Я слишком долго боялась. Паранойя преследовала меня по пятам, затуманивала разум и въедалась под кожу. Стресс и тревога, страх за свою жизнь. Неудивительно, что мой организм израсходовал себя, эмоционально опустошение легко аргументировалось тем, что я не могу физически находиться всегда на пике. Мне пришлось адаптироваться, иначе бы, я сошла с ума.        В особенно тяжелые моменты я находила различные способы отвлечь себя, перевести фокус внимание на что-то менее травмирующее. Да, это было тяжело, но желание абстрагироваться от внешнего безумия перекрывало любые трудности. Я читала про себя стихи, вспоминала, все возможные просмотренные ранее фильмы и прочитанные книги. Это доходило до абсурда, но работало. Я представляла нереализованную свою жизнь, такую, какой хотела бы ее видеть в самом лучше раскладе. С самого детства я мечтала о путешествиях, мне хотелось исследовать мир, посмотреть на все то, что воссоздавало человечество многие века. Мне хотелось посещать страны, знакомиться с новыми людьми, любоваться разнообразием природы и жить.        Просто жить, как любой другой человек. Я хотела отучиться в университете, получить специальность флориста и просто наслаждаться своей молодостью. Не попади я сюда, то, возможно бы, что мои фантазии легко могли бы перерасти в реальность. Я бы влюбилась в человека, связала бы с ним свою жизнь. Я закусываю нижнюю губу, проглатывая свой собственный крик. Руки вонзает свои клыки чересчур сильно, грубо.        У меня могли бы быть дети. Я не знаю стала бы хорошей матерью, но я бы попыталась. — Тебе нужно больше есть: ты выглядишь болезненно, — его голос отдает хрипотцой. — Хорошо, — мой язык слегка заплетается от того, в каком состоянии сейчас находится мое сознание. По ощущениям, это было больше похоже на то, будто бы я бежала сквозь воду — мои мои мысли были хаотичными, они путались между собой.        По правде говоря, я очень сильно сомневалась в том, что единственной причиной моего вялого вида является лишь недоедание. Я истощена. Мой организм не успевает восстанавливать свои ресурсы. Они выпивают слишком много, я бы даже сказала, что чрезмерно. В особняке Сакамаки мне давали какую-никакую, но передышку. Здесь нет. — Знаешь, твоя кровь с каждым разом становится все гуще и гуще, это наводит меня на мысли о том, что твое пробуждение совсем близко. — О каком пробуждении вы все говорите? — Я перевожу взгляд на него, вижу, как он вытирает тыльной стороной руки , оставшуюся на губах кровь. — Тебе рано пока знать, — Парень поправляет воротник на своей рубашке, — но скоро все изменится, Ева.        Я вижу, как он смотрит на отметину, оставленную им на моем теле. Чувство омерзения окутывает меня. Взгляд Руки непроницаемый, я давно заметила, что, смотря на него сложно предугадать, какие мыслительные процессы проносятся в его голове. Это озадачивает и пугает.        Я откидываюсь спиной к стене сразу после того, как за ним звучно захлопывается дверь. Когда я слышу, щелчок запирающейся двери, я закрываю глаза. Тело кажется тяжелым, а голова слишком легкой. Мне не хочется больше думать, анализировать все то, что сейчас произошло, я оставлю это на потом. Благо здесь у меня слишком много времени, и я могу позволить себе подобного рода роскошь.

<i>///

       Я равнодушно смотрю на то, как серые дождливые тучи покрывают небо густым непроницаемым полотном, как они спускаются все ниже, будто бы пытаются лечь на острие башен огромного старого поместья в готическом стиле. Должно быть, ветер, пропахший дождем и отчаянием, пробирал до костей, но я ничего не чувствую.        Я давно заметил, как это место влияет на людей, замечал, как их наполняет ощущение безысходности и страха, животного, дикого и неоспоримого. Было забавно видеть, как они шустро перебирая ногами, стремились как можно быстрее обойти жуткую, по их мнению, территорию.        Это место пропахло отчаяньем, людским ужасом и болью.        Этот замок был больше похож на оцепенелый от ужаса батискаф, из которого нет выхода. Одна глухая безнадежность. Именно так чувствовалась атмосфера родового поместья Сакамаки. Дом моего отца и правителя. Я по старой привычке оглядываюсь на холмы внизу, когда - то давно они считались деревней, где проживали разносортные крестьяне, они служили моей семье неплохой такой службой, пока отцу не надоело.        Я ступаю по листьям, безвольно раскиданным на ступеньках в ожидании хотя бы слабого дуновения ветра, чтобы навсегда покинуть это проклятое место. Мне бы впору позавидовать их намерениям. Свобода, наверное так она и ощущается.        С того момента, как я оказался в мире людей , прошло около двух лет. Я прекрасно помню, то мгновенье, когда, расстегнув фамильную запонку на левом рукаве своей рубашке, я подписался на все это дерьмо.        Если «сначала было слово», то в моих венах растекались целые мемуары, состоящие, в основном, не в совсем цензурной форме.        Я никогда не отрицал того, что большую часть своих надеж, отец возложил именно на меня. Да, официальным наследником все еще являлся Шу, но его серым кардиналом был я.        Он верил в меня, верил в мою мать. Меня растили, как наследника престола, что накладывало на меня определенного рода ответственность.        И несмотря на это, я не доверял не ему, не матери, не уж тем более братьям. Всего одна ошибка может стоить мне слишком многого. Я буквально на генетическом уровне ощущаю подвох.        Извечная борьба: за власть, за признание, за звание. Правящая династия Сакамаки. С самого рождения каждый из наследников автоматически вступает в игру, где по итогам выживает только лишь один игрок, он получает все лавры победителя и корону. С самого начала каждому из нас выдвигают цель, которая и становится нашим стимулом жить.        Такие правила касались не только меня и моих братьев, все углублялось вдалекие корни самого моего рода. И именно в вопросе передачи власти я прекрасно понимал отца. Ведь об этом пишут и в книгах, на это натаскивают писать авторов, вдалбливая с юных лет в головы одно и то же простое правило: власть выжигает, она подсаживает тебя на себя, как на опиоидное вещество. Заставляя тебя контролировать каждый свой шаг. Это плохо, это неправильно. Но никто не говорит, что ты становишься, мать вашу, почти что Богом, чувствуя силу в артериях.       Это подпитывает тебя, дурманит, открывает всю ту гниль, что ты держишь в себе с самого рождения. Показывает мир, который, несомненно, принимает тебя любым. И ощущение полной эйфории делает тебя жестоким, постепенно очерняя мировоззрение. Желание отца перестраховаться было очевидным. Только сильнейший имеет право на правление.        Я купалась в этом всепоглощающем ощущении с самого детства, я всегда знал, что буду самым сильным, что смогу одолеть своих братьев, снести их головы и поднести их к трону отца. Я был рожден править, и я буду править. Власть никогда не посмеет обернуться против меня. Она моя.        И я сделаю все для того, чтобы доказать это отцу.        Дверь отворяется передо мной, впрочем, как и всегда. Родовая магия, которую мои предки связали с этим местом при помощи крови, оказалась слишком слишком сильной, ведь отлично действовала и до сих пор.        Стук начищенных до блеска ботинок отдавался звонким эхом от глухих стен. Здесь ничего не изменилось с моего последнего визита, с которого, к слову, прошло не так уж и много времени. Отец созвал всех весьма неожиданно, внепланово. И это напрягало. Обычно он так не поступал, мы встречались с ним раз в несколько месяцев, и этого было всем достаточно. По правде говоря, будь на то моя воля, то я и вовсе не появлялся бы в этом месте. Но, видимо, Карлхайнц решил внести мелкие корректировки в общем расписании.        Фыркнув, я сворачиваю в знакомый поворот. Где уже слышу гул знакомых голосов. Все уже в сборе, как славно. Они решили остановиться в самой ненавистной мне столовой. Мило. — Аято, здравствуй, — не удержавшись, я закатываю глаза на извечно, пропитанный снобизмом голос Рейджи. — Должно быть, мы должны поблагодарить тебя за столь скорый визит. — Не стоит, Рейджи, оставим всю похвалу на потом, сейчас думаю, что у нас есть более весомые темы для разговора, — с ехидством произношу я, откидываясь на спинку резного стула, которых здесь было порядком несколько десятков за темным столом. садясь на стул и даже не посмотрев на говорящего.</i>        Я окидываю взглядом всех присутствующих, отец задерживается. К чему он устраивал это представление? До их следующей встречи оставалась буквально неделя, неужели не мог дождаться? Это было интригующе. Когда ты одарен бессмертием, тебе со временем начинает казаться, что весь мир состоит из предсказуемой черно- белой палитры. По другому говоря, тебе атакует извечная скука. Такие моменты хоть немного, но разбавляли серостью. — Ну и где он? — Субару, подпирающий голову рукой, нарушает возникшую тишину. — Он написал мне, что опоздает на немного, внеплановая встреча, — Шу произносит это, не отрываясь от телефона. — Субару, не забывай, что наш папочка помимо королевских обязанностей исполняет еще и роль доброго дядьки бизнесмена, — Райто поправляет выбившуюся прядь из своей прически, я с удивлением отмечаю, что он без своей шапки. Обычно он всегда в ней. — Райто, будь добр, фильтруй свою речь, не забывай о ком ты говоришь, — Ну конечно, любимая подлиза Рейджи, никак не мог пропустить подобное пренебрежение. — Поверь мне, братец, я всегда помню о нем, — натянутая улыбка Райто, что сидит с правой стороны от меня, говорит о многом. У них с отцом свои личные нерешенные до конца дела.        Я перевожу взгляд на отстранённого, сидящего вдалеке от меня , Канато. Опять со своим медведем. Я выдыхаю, ничего нового. — Дети мои, — на моей памяти, только этот вампир может с настолько грациозным, властным видом появляться. Отец никогда не был особо щедр на приветствия, он считал это лишь формальностью, которую можно избежать, общаясь с семьей. — Рад видеть вас всех сегодня в полном составе, — он проходит вглубь и останавливается лишь возле своего стула, находившегося во главе стола, — Поверьте, нам есть о чем с вами поговорить. — Да? И о чем же? — Райто приподнимает правую бровь, изображая искренне вовлечение. — Например, о вашей украденной невесте. — Мужчина снимает с себя пиджак, оставаясь лишь в идеально выглаженной рубашке. — А именно о том, как из под вашего носа выкрали девчонку, а вы и палец об палец не ударили, чтобы ее вернуть. — Я пытался мирно поговорить с этими полукровками, но они явно дали понять, что не согласны возвращать , как они выразились, Еву, — Рейджи язвительно усмехается, произнося имя, — они с чего то решили, что могут стать Адамом. — Интересно, а как так получилось, что наши дефективные знакомые осведомлены в план "Красного яблока"? — Понятное дело, что каждый из нас прекрасно понимал, кто стоит за придурками - полукровками, оставалось лишь непонятно то, почему отец поддерживал это, зачем включил их в игру? Я наклоняю голову в бок, оглядывая отца, его ничего не показывающую реакцию. Кукловод снова выбирает за какую ниточку дернуть на этот раз.        Карлхайнц хмыкнув, переводит взгляд на меня. — Я все гадал, как же мои дети, наследники, поступят с возникшей на их пути проблемой, — Он отворачивается от меня, — Вы меня разочаровали. Никогда бы не подумал, что все это время я растил жалкое разнообразие ничтожеств. Ничего не стоящие полукровки за несколько месяцев смогли добиться того, чего вы не сделали за полгода. Комори практически пробудилась, она сломлена, послушна и слаба. Сосуд готов, но не вы стали теми, кто подготовил его, — отец замолкает, выдерживая паузу, а после добавляет, — В таком случае, может мне сделать Адамом кого-то з Муками? В отличии от моих бесхребетных чистокровных детей, они отлично выполняют свою работу. — Полукровки не смогут стать Адамом, как бы они не пытались, и ты это знаешь — подал голос Шу, обратив все взоры на себя. — Это пока, Шу. Но в любой момент все может поменяться, и ты тоже это знаешь, — Сдержанным тоном осадил отец.        Муками. Блядские полукровки, бывшие смертные, считающие, что могут стоять с ними на одном уровне. Как же они вымораживали, с самого своего появления они только и делали, что вставляли палки в колеса младших Сакамаки. Отец сделал их своими послушными шавками, пользовался ими при каждом удобном случае, он восхищался их стойкостью и верностью, очень часто он приводил их в пример братьям. Они жалкие идиоты, если по-настоящему считают, что смогут пробудить в себе дар Адама.        Отец был недоволен. Предсказуемо. Я говорил, что оставлять девчонку у полукровок паршивая идея, вот итог. — Как мы и предполагали, эта смертная оказалась самым подходящим экземпляром,— его улыбка больше напоминает оскал ,— Человек с сердцем демона- прародителя, что может быть еще лучше? — Как скоро она пробудится окончательно? — Мне начинает надоедать эта светская беседа обо всем и не о чем сразу. — В следующее краснолуние. — Что делать со всеми остальными "невестами"? — до этого молчавший Субару, решил вклиниться в разговор. — А девчонка уже пережила пробуждение? — Голос, наполненный сарказмом отца, проносится по всему залу. — Ничего, Субару, удерживать их там же, где они сейчас.        Ах да, смертные, которые сейчас живут в одном из особняков отца. Они нужны для подстраховки. На случай, если Комори все же умрет, как и все до нее девицы. Эксперимент "Алое яблоко" состоит из слияния светлого и тёмного, инь и янь, где будет действовать полная дуальность, создающая буквально совершенство. Тёмная сущность, из которой состоит Адам будет служить фундаментом, за который закрепится могущественная ангельская мощь. Её будет вбирать в себя и подпитывать энергией светлая сторона Евы.        Обычно Евы едва ли переживают этапы пробуждения, не говоря уже о дальнейшем. Но белобрысая хорошо держится, она одна из лучших результатов за этот век.       Конечно же, не без помощи моей матери. — Что делать сейчас с Юи? Нам ее забрать? — Рейджи поправил съехавшие на переносицу очки.        Я перевожу взгляд на Райто, который едва ли пытался скрыть накатившую на него скуку. Ему всегда не было дела до " Алого яблоко", он считал, что этот план бездарен, как и сама идея о завоевании оборотней. Он ненавидел отца, презирал и не собирался это скрывать. — Канато, дорогой, скажи ка мне, что нужно делать, когда у тебя забрали твою вещь без разрешения? — Нужно вернуть ее себе, — Тонкий голос младшего брата вызывает у меня усмешку. — Правильно! Надеюсь теперь тебе, Рейджи, понятно, что нужно делать, — раздражение отца читалось буквально на его лице. — Вполне. Это все, что ты хотел бы нас сказать?— Пристыженный очкастый выглядел довольно комично, учитывая то, как он обычно любил пестрить своими знаниями. — Я хотел бы добавить, что наилучше всего будет, если именно Юи Комори станет светлой стороной данного союза. Вы все знаете, что у нее превосходные параметры, и, учитывая, что она и так оказывается под влиянием тёмной стороны, благодаря своему сердцу, для её же здоровья будет лучше, если её организм окажется восприимчив к тьме, — Век назад, я бы наверное посмеялся с сюрреалистичности плана старика. Смертная с сердцем демона, которая должна стать Евой для того, чтобы один из наследников смог выстоять в войне с прародителями - оборотнями, но реальность такова. Выбора нет. Нас ожидает либо победа, либо катастрофа, маштабы которой трудно вообразить. — Ты же знаешь, как это рискованно, она слаба. Ей может и не помочь сердце Корделии.. — Отец перебивает Шу. — На этот случай у нас есть еще невесты, запомни, сын, незаменимых нет, а время пока у нас на стороне. — Отец переводит взгляд на Субару, — Все свободны, а ты, Субару, останься, мне нужно с тобой поговорить. — Оу, что это? У отца появились общие секретики с нашим младшеньким? — Райто вскакивает со стола, не скрывая усмешки. Парень поправляет свой костюм, а после подмигивает Субару, — Очень надеюсь, что ты поделишься со мной за вечерним ужином.        Что ему нужно от Субару?        Я встаю со стула, и медленным шагом покидаю столовую. План отца предоставлялся собой своеобразную почти идеальную. задумку Творца, как что-то безукоризненное, такое, как и задумывала природа, но в то же время нечто жуткое, прогнившее, если думать, для каких целей оно должно быть создано. Как опорочить что-то заведомо невероятное.

///

      Вдох-выдох, верно? Будто бы это не ты. Будто тебя здесь нет.</i>       «Представить себя человеком другой истории, другой эпохи, с другими воспоминаниями. Надеть маску, которая бы скрывала все истинные мысли...»</i>        Да, я прочитала эти строки в книге о психологии, где учили людей абстрагироваться во время терактов. Вот только, чтобы скрыть свою реальность от себя, нужно было обладать гораздо более мощными практиками, а я мне никогда не хватало сил, чтобы помочь своему разуму защититься даже от самой себя. </i>        Я давно потеряла счет времени, укрываясь старым, махровым одеялом. Я старалась отвлекаться. Как умела. Вокруг по прежнему было темно, только тоненькие лунные лучи просекались через решеточное окно, от которого было мало толку. </i>       Все чаще передо мной всплывали вспоминания о беззаботных детских мгновениях. Мне бы очень хотелось вернуться туда, познать ещё хоть раз, каково же это быть счастливым?.. Я помнила, что мне нельзя плакать, давать себе слабину, иначе сломаюсь окончательно. Это поставит окончательный крест на моем жалком, потрепанном будущем.        Когда же грань отчаянья переступала запретную черту, а на моих глазах наворачивались слезы, я била себя по щекам, щипала, даже кусала. Потому что знала, что нельзя плакать. Только не сегодня, только не сейчас.        Я ненавижу себя, мир, вампиров и прочих тварей. Я, наверное, даже в какой-то степени презираю Бога за его безразличие.        Возможно, если бы у меня было больше моральных да и физических сил, я бы, не задумываясь, покончила с собой. Уже не имело значение, грех это или отдушина мученика.        Я одна.       Я грустно улыбаюсь, вырисовывая на холодной, местами прогнившей стене, разные узоры. — Папа бы точно не одобрил твоего пессимизма, Юи Комори , — мой голос тоненький, ведь я едва сдерживаю накатившую к горлу истерику. — Ну и плевать на этого святошу, я вот, например, считаю, что страх и пессимистичное мышление пробуждает в людских душах всё то, о чем мы, бессмертные, можем только мечтать, — Я замираю, не в силах издать и звука. Голос.        Нет.Нет.Нет.        Этого не может быть, она мертва.        Я медленно поворачиваюсь в сторону женского голос. Корделия. Мать тройняшек стояла облокотившись об дверной косяк. Её длинное черное платье, уходящее в пол, поблескивало при лунном освещении. Я отшатываюсь в угол, не смея верить собственным глазам. — Не беспокойся, дорогая, я не причиню тебе зла, — ласково произносит Корделия, а по моей спине проносится шквал ледяных мурашек, — Я уверена, что со временем мы сможем подружиться.        Я напоминаю себе, что мне нельзя кричать.        Я сошла с ума.        Господи боже, помоги.        Я прикрываю рот рукой, чтобы сдержать крик.       Это невозможно.        Это галлюцинация, я слишком давно не дышала свежим воздухом и истощена        Это не может быть правдой. ― Глупышка, ― ласково произносит женщина. Её лицо о прекрасно, точно такое же, каким я запомнила. Идеальным, фарфоровая кожа, выразительные жадеитовые глаза, ровно такие же, как и у Аято.       Нет, я не стану кричать.        Это всё не по- настоящему. Глупые шутки моего травмированного разума.       Корделия медленно обходит мою кровать. Её шаги не издают и звука.        Я закрываю глаза, прижимаю к ним ладони и тру. Этого не может быть. Я хаотично пытаюсь вспомнить подходящую молитву, но все тшетно. Я слышу ее смех, он громкий, мелодичный. Я сильнее вжимаюсь в угол, из моего горло против воли вырывается всхлип.       Я открываю глаза и вижу ее. Корделия стоит напротив меня и ухмыляется такой знакомой улыбкой, что хочется провалиться сквозь землю.       Нет.        Она протягивает ко мне руку, а я до последнего уверяю себя, что это всего лишь сон, она не сможет прикоснуться ко мне. Её ладонь просто пройдет через меня.        Корделия умерла много лет назад, ее убили собственные дети, а после изгнали остатки души в ад навсегда.        Её нет здесь ― это жалкая игра разума. ― Тебе не спрятаться от меня, ― шепчет она. А её ледяные пальцы задевают мою щеку. Твердые. Настоящие. Я чувствую их.        Я чувствую, как екает в животе, и я лишь на секунду позволяю себе проглотить, образовавшийся ком в горле. ― Что тебе нужно?        Холодным острым пальцем Корделия поднимает меня за подбородок. И я против воли встречаюсь с ней взглядом, ещё более холодным, безумным, одержимым. ― Я хочу тебе предложить честную сделку.        Не в силах произнести и слова, я продолжаю смотреть в глаза вампирши. Она же впивается мне подбородок своим ногтем еще глубже. ― Я предлагаю тебе спасение взамен за службу мне. Ты получишь все, чего ты так сильно хочешь: свободу, отмщение и покой. Я могу сделать так, что ты забудешь обо всем, что здесь происходило, ты вернешься домой и продолжишь жить свою обычную людскую жизнь, ― она улыбается, ― но за это я требую твою беспрекословную верность. ― Она приближается ближе, прижимается к моему уху. ― Юи, ты станешь моими глазами, ушами и даже руками.        Я сглатываю. Ощущаю, как мое и без того истощенное тело начинает неметь. Я не верю не единому её слову, она такая же, как и все они, если не хуже. Уж слишком живы воспоминания о том, как она буквально украла мое тело, вытеснила меня. Это мерзкое ощущение безысходности, нет. ― Сакамаки изгнали тебя, ты мертва, каким образом ты собираешься исполнить все свои слова? ― Через тебя, ― Корделия выпускает меня и отстраняется. И я вижу, как её глаза сверкают, ― Я больше не могу завладеть твоим телом, а моё, увы, уже не пригодно для прибывания в вашем мире. Поверь мне, я на твоей стороне, я тоже хочу расправы. Они унизили меня, изгнали, собственные дети и муж, который не сделал ничего для того, чтобы мне помочь, ― Её лицо искажается злостью, ― лживый ублюдок. ― Я не верю тебе, ― Несмотря на агонию внутри, мой голос спокоен. ― Откуда мне знать, что это не очередная уловка? ― Я убью их. Всех. Видишь ли, Юи, чтобы расквитаться с ними мне нужна ты. Я знаю, что наше с тобой знакомство не сложилось удачным, но поверь мне, я исполню свою часть сделки. Подарю тебе свободу. А после с наслаждением развлеку себя расчленением братьев Сакамаки, а когда закончу, отошлю КарлХайцу каждого по частям. ― Она скалится, ― Если ты думаешь, что на этом все, нет, девочка, я заберу Карла с собой в преисподнюю, где на глазах всей вампирской аристократии распотрошу его. Я прерву род правящей династии.        Я уставилась на неё. На женщину, родившую тройняшек, вампира. Корделия безумна, всецело и полностью. ― Они изгнали тебя, как ты смогла вернуться? ― Игнорируя свое дикое сердцебиение, я произношу, интересующий меня вопрос. ― У всех нас есть секреты, верно? ― вздергивает бровь Корделия. ― Когда- нибудь я, возможно, что поведаю тебе эту историю, но не сейчас. ― Её голос буквально сочится медом, настолько сладок, ―Пойми лишь одно, я вижу тебя насквозь, слышу твои мысли, чувствую твои эмоции, ― Она ухмыляется. ― Пусть я для тебя безумна, но ты не сможешь отрицать тот факт, что сейчас я единственный твой союзник здесь. Я не могу отвести от нее взгляда. Ощущаю, как мой желудок делает кульбит. Господи.        Перед глазами возникает образ отца, его руки, улыбка, взгляд.        Что сказал бы, оказавшись на ее месте? ― Ты сможешь вернуться вернуться к нему, обещаю. ― Её безмятежный голос эхом отскакивает от стен. ― Следуй за мной, и весь твой кошмар закончится.        Закончится? В ту же секунду я вспоминаю все события, что уничтожали меня не один месяц месяцев. Домой, Боже. Неужели это её надежда? Глупый, неоправданный, но все же шанс. Сойтись с одним врагом, чтобы, если такое возможно, уничтожить другого. Я растерянно перевожу взгляд на свои собственные ноги, я с грустью осознаю, что я сейчас сижу в тех же шортах, в которых приехала к Сакамаки. Я вижу на своей коже синяки, в некоторых местах даже мелкие гематомы, шрамы от укусов, сами укусы. Вампиры прочно сомкнули свои цепкие пальцы на моей шее, в первый же день, в поместье. Они завладели мной, подчинили. ― Оглянись, ― продолжает Корделия. ― Тебе не победить в одиночку. Они наиграются тобой, а после убьют.       Разумно. Логично. Какая-то часть меня жаждет мести, возмездия за всех их деяния. Готова ли я поверить Корделии? Не знаю. По-хорошему, мне стоило бы все обдумать, взвесить всё, что стоит на кону, а именно свою жизнь. Да, это может оказаться уловкой, Корделия такой же демон, что и они. Но пока что только она моя надежда. Я не смогу сама. Я человек, я слаба, обессилена и окружена. Побег не получится. Я обвожу взглядом темную комнату, освещенную лишь лунным светом. Все твсе так же темно и пусто. Всё тот же махровый плед лежал у её ног. Все было такое же, всё, кроме женщины, что возвышалась над ней.       Вампиры уничтожили меня, пленили. Как бы не хотелось признавать, но той Юи Комори, что выросла при церкви , больше нет. Они ломали меня, пытали. Внушали покорность. В библии говорится: "что не вреди душе своей ...не суди и не судим будешь... оставь Богу он воздаст ..только его суд праведен ...всех благословляй ..возлюби и врагов своих..."        Я не могу, я не прощу и не отпущу. Корделия права, я хочу, чтобы м было больно так же, как и мне, нет, хуже. Они должны страдать.        Тот промежуток времени, что я прожила с ними является лишь одним большим кошмаром.        Я пыталась понять их. Старалась отнестись с пониманием, но они растоптали меня.        Когда-то лучезарная девочка с сияющими глазами и изящными руками сейчас превратилась в тонкое, отдаленно похожее на человека существо. Пусть ссадины и заживали со временем, но моя душа - нет, она навсегда останется грязной и помятой. ― Каков твой план?       Должно быть я идиотка, но у меня нет выбора. Я не хочу умирать. Я пыталась взять на себя роль мученицы, но полно. Я хочу жить, хочу домой, к папе. Если это уловка, которая меня убьет. Что ж, зато я попыталась.        Если в этой паутине страха, боли и сплошного разочарования найдётся маленькая щель, которая будет вести к свободе, к отцу, к моей размеренной, спокойной жизни, я попробую. ― Мы похожи, ― вдруг произносит Корделия, ― намного больше, чем ты можешь себе представить.

///

       Человеческое двуличие ― мне всегда нравилось наблюдать за тем, как люди противоречат самим себе, своим убеждениям, предают близких, параллельно с тем, оправдывая себя. Никчемность их слов просто поразительна.        Из века в век, они не меняются. Все такие же до власти жадные, эгоистичные твари.        Я набрасываю на плечо полотенце, ощущаю как оно одним концом ударяется о лопатки, выдохнув, открываю дверь.        Усмешка непроизвольно появляется на моём лице, когда я вижу Райто, что уже успел развалиться в кресле. Одной рукой он держит фолиант — судя по обложке, он явно был ровесником моего прадеда, а судя по оформлению форзаца, явно переписью чего-то, на что взмолился бы Рейджи.       Райто поднимает вверх палец, зачитывая с нарочито выраженной издевательской интонацией: ― Род Сакамаки уходит корнями в глубокую древность, его могущество можно отследить по десяткам веток чистокровных вампиров, которые были, есть и будут коронованы могущественной династией. И она... как думаешь, как часто на это передергивает папаша? ― Брат улыбается, переводя взгляд на меня.        Я закатываю глаза и подхожу к шкафу. Нужно собираться. Окидываю взглядом прикид Райто, и у меня чуть не вырывается разочарованный стон. закатил глаза и подошёл к шкафу. Нужно было собираться. Он через плечо окинул взглядом прикид Райто и чуть не застонал. Опять идиотская форма. Аято терпеть не мог эти официальные прикиды, которые преследовали его из века в век, каждый раз, каждая новая школа требовала свою собственную вычурную и до невозможности классическую форму, от которой хотелось выдернуть себе глазницы. ― Ты отправил весёлую весточку к нашим горячо любимым Муками? ― Спросил Райто, и, судя по хлопку, бросил книгу на стол, ничуть не заботясь о её старости. ― Они так быстро выросли, а ведь ещё совсем недавно мы были пределом их восхищения! ― Отправил, пару часов назад, ― устало произнес парень. ― Да? ― расплылся в улыбке Райто, ощутив вкус чужого провала.― О, могу поспорить, Руки сильно разозлился. ― Ты хоть когда-нибудь сможешь быть не таким беспечным? ― покачал головой Аято, ещё раз осматривая себя в зеркале. ― Я полагал, что нашей проблемой заключается, то, что Муками узнали,― Райто поднял одну бровь. ― Разве план заключался не в том, чтобы никто из вампиров не был в курсе? Аято нахмурился и повернулся, засунув руки в классические штаны. ― Заключался в этом, ― кивнул парень. ― Но Муками, как слепые щенки, беспомощны сейчас. Если кто-то из них скажет хоть что-то лишнее ― им не поверят. Большинство чистокровных слишком тупые и импульсивны, для того чтобы на секунду предположить, что их глубоко уважаемый король хочет устроить масштабный геноцид среди подобных себе. Они знают, что не смогут свергнуть его, поэтому предпочитают игнорировать. А пока они игнорируют это на этой стадии, когда ещё хоть что-то можно сделать, всё бесполезно. И ты это знаешь. Между ними воцарилось молчание. Аято чувствовал себя так, будто вёл двойную игру, меняя поле. Потому что он стоял здесь — в сердце родового поместья; его вены были наполнены чистой, холодной кровью. Во имя империи. Во имя будущего. Но он всё ещё чувствовал приторный запах на своих губах. Райто лишь кивнул, ничего не сказав. Потому что они оба понимали. Без слов.

***

Холодный ночной ветер приятно холодил кожу. Аято посмотрел на звёздное небо. В ночное время жизнь становилась совсем другой. Не было этой раздражающей беготни, вечно слишком громких людей. Аято всё чаще хотелось перерезать горло каждому из очередной бравой компании, которая не могла так не верещать. Всё это было основным аспектом человеческой жизни. Люди были шумные. Это чертовски раздражало Аято. Его слишком многое раздражало в последнее время: отец, братья, жалкие человеческие девушки, что преследовали его на каждом углу. Он давно привык к чрезмерному вниманию ― оно преследовало его всю жизнь. Каждый взгляд нес свой собственный смысл: ненавидящий, полный зависти, раздражения, желания, вопросов. И каждый раз нужно было сделать так, чтобы не вызывать вопросов у того, кто сейчас лежал на соседней кровати от Аято, если вдруг что-то пойдёт не по плану. Плану, в который его втянули насильно, забыв поинтересоваться, нужно ли ему это? Аято прикрыл глаза. Не так давно парню пришла в голову мысль наплевать на обещание и забить. Просто назло отцу. Но отступить... это бы слишком ударило по самолюбию Аято. Он сделает то, что нужно, но потом вытрясет чёртову душу из Карлхайнца, если он не предоставит ему обещанного приза. Аято отвёл взгляд от неба, он не станет уступать братьям в элитном отборе. Он обязан победить. Проходя по школьному двору, парень не был уверен, что захочет возвращаться сюда снова. Парадная дверь открылась, и Аято спешно прошёл, проходя во внутренний коридор, рассматривая расположение кабинетов. Некоторые двери были приоткрыты, но парень понимал, что людей там нет, это всего лишь залы― столовые, музыкальные залы и залы с огромной кучей ненужного хлама. Завернув за угол, Аято услышал голоса. Они были приглушённые, но даже при таком раскладе все ещё оставались слишком громкими. Парень стал двигаться в этом направлении. Уже через минуту он понял, что это вовсе не похоже на те громкие звуки, которые обычно доносились из коридоров, когда наступала большая перемена: развязные, полные веселья, оттого и громкие. Сейчас они были... напряжённые, взвинченные и разозлённые. Спустя еще минуту Аято услышал голос Субару, который был, как в прочем и всегда, импульсивным. Ему стало интересно. Сегодня был слишком обычный вечер. Аято хотелось разбавить краски, хотя бы этим. ― Если она нужна тебе ― приди и забери, чего ты ждёшь? - знакомый голос, язвительный, звонкий.― Или же у великого Субару-куна не хватает наглости? ― Заткнись, я не собираюсь возиться с жалкой подстилкой. Особенно после того, как с ней поигралась кучка полукровок, ― голос у Субару был раздраженный, что было неудивительно для его характера. Аято остановился. Он узнал голос. Это был Коу Муками ― местная достопримечательность, которой было одержима половина школы. Аято знал, что у него был северный характер, слишком простой. ― Ух, ты! Субару-кун, а твои братья тоже так считают? ― насмешливый голос Коу был неприкрыт, парень в открытую забавлялся.― Где-то мне птичка напела, что вас в особенности интересует дурманящая кровь Евы. ― Блядь, завали, ― раздражённо воскликнул Субару. ― Купи себе новые, ненаполненные дерьмом мозги. ― Ну, ну, как грубо! Неужели тебя не учили манерам? Не верю! ― Коу забавлялся, но ответа не последовало. Субару вышел из-за поворота и, не обратив внимание на Аято, пошёл в противоположную сторону. Аято мог поставить всё свое наследство на то, что Субару не хотел уходить, но у него не оставалось выбора. Субару прекрасно осознавал, что во время гнева не сможет контролировать себя: он мог сказать лишнего. Это определённо пошло бы на пользу Аято, он бы убрал ещё одну пешку с шахматной доски. Взъерошив на голове волосы, он буквально физически почувствовал, как тяжело давалась эта холодная война, которая налегла ещё в далёком прошлом на род Сакамаки. Ему стоит все обдумать, <i>снова, взвесить все возможные исходы. Ещё не было даже десяти часов вечера, а у Аято уже глаза болели от усталости. Аято повернул голову, и на его щёку упал серебряный свет. Это было правильным, разве нет? Всё будет расставлено по категориям. Вампиры ― наверху, Скот ― внизу. Не в одном ряду. Его память пакостно подбросила ему воспоминание о сдавленном от боли выражение лица плоскодонки, когда он толкнул её к стене, и во рту появился приторно-сладкий вкус. Аято выдохнул, отгоняя от себя наваждение. Он вернет её, он должен вернуть её. Аято дёрнул на себя дверь, открывая её. Ему было плевать на часы. Вероятно, он уже пропустил большую часть урока. Его должно было бы это огорчать, но не в этой жизни, не в жизни бессмертного.

***

Девочке вновь снится сон. Теперь купола и вовсе пропали. Не было красивого разнообразного сада, вокруг был туман. Девочке было страшно, она надеялась, что её демон найдёт её, но его не было. Был туман, запах гари и тревожное ощущение того, что он больше не вернётся. Девочка предала его. Демон ошибся на счёт неё. Раньше он не замечал тайного языка пламени, что горел все это время внутри девочки. Не понимал решимость девочки, которую, как ему казалось, сломал. Он не заметил того момента, когда девочка перестала нести свою слабость как бремя и начала носить её как обличье. Теперь для демона перекрыт путь ко сну девочки. Демон сопротивлялся, но кандалы, что теперь висели на его запястьях, были тяжёлые. Они мешали ему вернуться к девочке. В тот день демон шёпотом поведал о проклятом мальчике, судьба которого была прописана тысячу лет назад, а его смерть ещё раньше.

***

Юи не хочет думать о том, что она сотворила. Корделия больше не появлялась, вампиры тоже. Снова было пусто. По её расчётам прошло около суток после того момента. Она ощущала, что теперь ей не так тяжело находиться в этом месте. Теперь она не одна. Конечно, очень наивно довериться женщине, но почему бы не попробовать? Она ничего не теряет, Ей нечего терять. Раньше, в поместье, она часто рассуждала возможные мотивы тройняшек для того, чтобы убить собственную мать - это звучало дико, даже для вампиров. Они не могли этого сделать без причины. Очевидно, что ей нельзя доверять. Юи глупа, она поверила в крошечный шанс, который, вероятно, превратится в масштабную проблему, из которой она вряд ли сможет выбраться. Какая же она наивная, ей не следовало идти на провокацию... Юи усмехнулась. Теперь она точно могла cобой гордиться, потому что едва ли чувствовала такую уверенность, судя по тремору в животе, который не даст ей уснуть всю ночь, несмотря на то, что борьба с собственным опустошением на протяжении дня вымотала её окончательно. Честно? Ей было интересно: впервые за долгое время хоть что-то пришло ей на помощь, косвенно конечно, но пришло же? Корделия пришла к ней, обещая изменить всю её нынешнюю жизнь. Этим стоило бы гордиться. Но почему-то ей хотелось плакать. Опять. Снова она сидела на холодной кровати, в холодной, тёмной комнате. Рядом лежал плед, а на полу пустой поднос, на котором раньше лежала еда. Стабильность. Черт, она даже уже скучала по этой богатенькой школе, где её воспринимали только как объект, что проживает под крылом Сакамаки. Да, она не смогла завести себе там подруг, никто не хотел воспринимать её. Она была чужой в этом богатеньком мире, где все вопросы можно решить силой и деньгами. Юи Комори была другой. Ей всегда были важны чувства, в первую очередь они, потом уже остальное. Она помнила свою первую влюблённость ― это было в церкви, он там служил, так же, как и она. Его звали Джейм. Он был высоким шатеном с голубыми глазами. Добрый и всегда обходительный. Он никогда не переступал черту. Юи хорошо помнила их первое и, к сожалению, последнее свидание. Они гуляли по городу, ели мороженое, обсуждая причудливость матушки Шаян. Было весело. Приятно понимать, что у неё от своей первой любви остались приятные воспоминаниях. Юи было жаль, что у них не получилось - его перевели, а после и она уехала. Девушка чётко для себя поняла - вампиры не способны любить. Они дети ночи, совсем не знающие прелесть света, привыкнув к мраку. Они отличались от людей своей жестокостью, своим эгоизмом и самолюбием. Им нравилось осознавать, что они лучше людей. Выше их, но так ли это? Да, человек ниже по силе, по продолжительности жизни, по многим другим факторами, вампира. Но человек выше вампира в том,что он не испорчен вечностью, он берет от жизни все, не ожидая, что ему принесут все на подносе. Человек умеет любить. Он может полюбить прекрасного ангела, что спустился с небес, но так же, он может полюбить испорченное тьмой существо, подобное вампирам. Сможет, если захочет. Правда Юи не могла представить в полной мере эту ситуацию - она боялась вампиров, ненавидела, в некоторой мере ей было их жаль, но она была точно уверена, что именно ей не суждено полюбить подобных им, потому что она не сможет закрыть глаза на всю ту боль, что они причиняли ей день за днём. Уничтожали каждую крупицу её души. Они не достойны её любви. Юи сделает все ,чтобы помочь Корделии. Пусть она умрет, но она будет пытаться, она восстанет против могучих, страшных существ, что привыкли прятаться в темноте. Юи Комори докажет им, что люди вовсе не слабые безвольные куклы, которыми можно раскидываться направо и налево. Люди целеустремлённые, пусть их жизнь и коротка, но от неё они берут все. И Юи возьмёт своё. Примечание: * Ты чувствуешь, что твоя воля начинает рушиться, Когда твоя воля начинает рушиться, Когда твоя воля начинает рушиться, Вот когда ты находишь меня. Да, Бог любит твою душу и твои больные кости.