Сирена

Весь смех сложившейся ситуации описать словами достаточно трудно. Находись я рядом с тобой, зашлась истерическим хохотом и не остановилась бы, пока не начала плакать. Мы часто обсуждали этот вопрос - иногда серьёзно, а иногда в шутку, однако, тогда я и представить себе не могла, сколько деталей упустила, пулемётной очередью выдавая различного рода суждения. Я была наивна и весьма глупа, что ничуть не умаляет моей вины перед теми женщинами, которых я равнодушно и презрительно называла "глупыми" и "безнадëжными". Конечно, ты уже поняла, о чём я говорю. Когда-то уверенно заявляла, что быть фавориткой султана - то же, что подписать себе смертный приговор своими руками. Ты с искренним недоумением поражалась - как можно терпеть других женщин в постели возлюбленного, будь он хоть трижды султан. Но мы обе не учли - у девушек гарема "падишаха мира" никогда не было выбора. Не было воли. И рассуждали мы с тобой о пустых вещах. История не терпит сослагательного наклонения, да? Это верно. Именно это осознание прибило меня к земле тогда... Пятнадцать лет назад. Для меня это время длилось будто бы целый век. И сейчас, расписывая с огромным трудом всё то, что мне пришлось пережить, я не могу сдержать слёз отчаяния. Мне казалось, я привыкла ко всему. Мне казалось, сердце моё окаменело, заледенело и покрылось инеем. Но оно всё ещё кровоточит. Всё ещё режет грудь болью, стягивает что-то внутри, заставляя порой беззвучно кричать, поливая себя холодной водой в хамаме. Сейчас, за прошествием лет, мне сложно сказать, что именно произвело на меня самое неизгладимое впечатление в тот момент, когда я попала в это место. Ну, скажем, первая настоящая "ломка" по благам цивилизации? Ты знаешь, я не считала себя зависимой от соцсетей и интернета в целом. Но первое время здесь показало - одна только невозможность послушать любимую музыку способна не просто довести до слёз, но и скинуть в бездну тяжелейшей депрессии. Отсутствие предметов необходимой каждой женщине гигиены внушало ужас. Но самым сложным для меня всё же оказалось справиться с отношением. Человек - существо социальное. А здесь, как бы выразиться?.. Дурной социум. Пожив несколько месяцев с волками, я и сама взвыла по-волчьи. Окружающий мир казался мне серым и однообразным - можешь поверить, он таким и был. Не погружаясь в детали, несколько месяцев я жила, словно в аду. А потом очнулась. Поняла, что сон затянулся. Осознала, что положение дел весьма плачевно, но окружающая меня действительность вполне реальна и никуда не денется. Этот ад стал моим "настоящим". И я решила хотя бы попытаться свыкнуться со всем происходящим. Вариантов было немного. Одна из многочисленных рабынь султанского гарема. Посредственной внешности, в сравнении с местными красавицами, без таланта к рисованию и стихосложению, с руками, растущими не из того места, да ещё и криво. Бесправная кукла. Принеси-подай-отойди-не мешай. Сначала казалась привлекательной должность калфы - смешно ли, но мне совсем не хотелось оказаться в постели султана, а служанки тем и отличались от наложниц, что не могли попасть к падишаху на хальвет. Но чтобы стать калфой, нужно было прежде в чём-то отличиться. Нужно было показать окружающим, что я не просто кукла, а хоть чего-то стою. Что я умею "думать" и "делать", а не только рожать падишаху детей. Мне было неважно, где и у кого служить. Хоть у чёрта, хоть у самого дьявола. Несколько месяцев в общей спальне, среди гвалта и непрекращающегося шума лишили меня последних крупиц гордости. Пока меня кормили и одевали, я послушно выполняла бы любые приказы, кроме убийства. Но в действительности это оказалось непросто. Предстояло вытерпеть два года обучения и не попасться на глаза султану - калфами могли стать только те девушки, что ни разу не вошли в покои повелителя. Я чувствовала себя так, словно бьюсь о стенки аквариума, как самая бестолковая в мире рыба. В итоге, как ты наверное могла уже понять - все мои усилия казались тщетными. Я пишу всё это в роскошной книге в твёрдом переплёте, кожаной обложке с металлическими уголками, с шёлковой закладкой... В книге, подаренной мне султаном. Я расскажу тебе всё, не торопясь. Прямо сейчас начну препарировать свою полумертвую душу. А чтобы ты поняла всё верно, так, как оно было, я начну с тех правил, которые, как мне казалось, помогут мне не сойти с ума в "османском аду". Правило первое. Этот мир нереален, и потому все окружающие меня люди - пустышки. Их создал мой мозг. А как иначе, если у большей половины увиденных мной людей лица актёров сериала? Да, характеры и привычки, некоторые детали - отличаются. Но лица! Чёрт возьми, как я должна относиться к женщине, что здесь называет себя Валиде, если в настоящем мире она - обладательница титула Мисс Мира? Правило второе. Смерть - не избавление. Можешь не верить, но я уже дважды умерла, и уже трижды проходила эту чёртову средневековую проверку "на вшивость"! Правило третье...

– ... Госпожа? - голос старшего евнуха заставил меня оторваться от дневника. Не спеша поворачиваться, я тайком стёрла с глаз слезинки, едва навернувшиеся, но уже грозившие мне краснотой и припухлостью щёк. Нельзя. Мне нельзя плакать. Это правило номер три. – Что стряслось, почему так поздно в моих покоях? - я старалась не выдать ушедшей горечи в словах, сказав это как можно строже. – Прошу прощения, госпожа моя. Наш повелитель приказал мне привести вас в его покои. Видимо, дело срочное, - в голосе преданного слуги прозвучало искреннее беспокойство. Интересно, как давно он вошёл? – Да. Конечно, идём. – Госпожа, - Сюмбюль-ага явно замялся, глядя на меня. Это по-прежнему был тот, экранный Сюмбюль, однако тон его кожи был темнее. Всё потому, что в мою голову затесалось когда-то одно почти бесполезное знание о евнухах гарема - они в большинстве своём были негроидной расы. Так как моя фантазия не смогла совместить лицо актёра с лицом типичного представителя этой группы, ага получился лишь более загорелым, чем на экране. Я могла понять, из-за чего он распереживался. Как же так - султан зовëт на хальвет, а хатун в каком-то блëклом платье, и на голове ни причёски хоть сколько-нибудь приличной, ни украшений. Беда. Слава богу, не моя. – Что? - я не собиралась упрощать ему жизнь. Почему? Первое правило. Он ненастоящий. Он - не он, я - не я, и головная боль - не моя. – Что-то не так? – Ваш наряд... - он сложил руки перед грудью, всем своим видом показывая, насколько обеспокоен. – Что с ним не так? - я взглянула на себя, отражающуюся в стоящем сбоку зеркале мрачной тенью. Чёрное платье. Не потому, что траур, а потому что цвет весьма красив и прекрасно отражает то, во что в последние годы окрасилась моя жизнь. Мне многое дозволено с некоторых пор. Кроме смерти. Почему? Ах, всё второе правило. – Госпожа, - его глаза влажно блеснули. Решился высказаться. Раньше он частенько был со мной честен. Но с некоторых пор я стала настолько важной персоной, что он предпочитал держать эту честность в своих мыслях, не говоря вслух. Меня же настолько утомили эти ужимки, что я вскоре выйду в общий зал и громко заявлю, что за каждое честное высказывание в мой адрес буду платить по двадцать акче. Может сработает. Будет знатный скандал, но для чего я здесь, если не для скандалов? Как говорил мой племяш, злорадно потирая руки, "Суету навести охота". – Сегодня ночь четверга, - его голос дрожал, выдавая тщетно скрываемые слёзы. Боится. Да, ему в случае чего достанется явно больше моего. Было бы, наверное, жаль его. Но он не настоящий. – Повелитель ждёт вас в своих покоях. Вы идёте на хальвет... – Сюмбюль, - я прервала его, улыбаясь одними только уголками губ. Глаза мои, могу поспорить, остались всё так же безразлично холодны. – Ты уверен, что я иду на хальвет, однако... Я точно знаю, что сегодня ночь моей смерти. И я вполне подобающе одета. Евнух прикрыл рот ладонью, и всё же заплакал. Он больше ничего не говорил. Да и когда он был со мной многословен? Что вообще он мог сказать? Только плакать. Как в прошлый раз. Правда, в этой "жизни" он служил мне, а в прошлой был другом. – Ну что ж, - смерив его взглядом, я направилась к двери, по привычке пятернëй зачесав волосы назад. – Веди меня, о, милостивый Харон, в загробное царство, что вы по ошибке зовëте покоями султана. Беги-и, беги-и, от дочери морей Я помню этот миг: Ревел прибой, всё яростней и злей, Унося... Предсмертный крик. Эта песня вспомнилась мне невольно. Сюмбюль, идущий прямо позади, по правую руку, даже вздрогнул, когда я затянула воющий мотив. Подобное случалось со мной нечасто. Я позволяла себе петь только в покоях султана, потому как он запретил "своей птичке" музицировать на людях. Хорошо хоть говорить позволил, а не то действительно Русалочкой прозвали бы. О, Ка-алимдор, моих ты братьев знал, Их жда-ал огонь и дым. Шёл в Те-ерамор за смертью адмирал, Но дочь... была не с ним. – Госпожа моя, прошу вас, тише, девушки проснутся! Боже, этот евнух действительно не понимает, что все эти лисицы давно не спят? Как только услышали, что Сюмбюль-ага поскакал в покои своей госпожи, так сразу и застыли в нетерпении. Кто же откажется от последнего концерта "Сирены"? Я обожала "Мельницу". Хелавису - особенно. Было в её голосе что-то такое, что наполняло грудь жизнью. И смертью. За-ачем, за-ачем, наследница морей, Ты бро-осила силы к берегам? Скажи-и, как мог народ земли твоей На-айти в тебе врага? Бежала ты, и старый адмирал Ушел за солнцем вслед! Повёл свой флот, молясь морским ветрам, Чтоб дочь спасти от бед. Но грозный враг в неведомом краю Был готов к войне, И только дочь в решающем бою Осталась в стороне! Мы спускались по лестнице, шли прямиком через общий зал гарема, где притворялись спящими эти бесстыжие, и я ни на секунду не замолкала. Они не понимали слов, ну, разве что те единицы, из русских земель, однако тон и заунывный мотив на любом языке говорили об одном. Это был мой похоронный марш. Последняя песня. Мелодия моих непролитых из-за третьего правила слёз. Окинув взглядом в смертный час Обломки кораблей, Он отдал последний свой приказ Для дочери морей! На балконе, возле дверей, ведущих в покои Валиде, показалась сама Айше Хафса-султан. Я вскинула голову и упрямо, даже чуть громче, чем прежде, протянула: Несёт слова безжалостный Борей И жжёт больней огня: Беги-и, беги-и, от дочери морей, Бе-е-ги-ите... От меня. Позади дрогнуло что-то - это испуганный Сюмбюль-ага поклонился Валиде. Дрожащий от страха за свою никчëмную жизнь евнух, ужаснувшийся тому, что моë пение разбудило даже единодержицу гарема. – Что случилось, Сюмбюль-ага? - недовольство сочилось из каждого её слова. Она старалась даже не смотреть на меня - слишком велика честь. Впрочем, мне было больше кого бы то ни было известно, что она может быть иной - заботливой и нежной, словно сам ангел. В этой "жизни" у нас с ней не заладилось. Да и, если быть честной... Ни с кем у меня в этот раз не вышло наладить отношения. Что ж, встретимся, самое большое, через пару часов. Начнём с чистого листа. – Валиде-султан, - своим фирменным тоном пресмыкающегося слуги выдал евнух. – Я сопровождаю хатун в покои султана. Айше-султан брезгливо поморщилась, глядя на меня, махнула рукой, поворачиваясь к нам спиной, и вернулась в свои покои. Моё выступление не произвело ожидаемого фуррора. Я почти обиженно поджала губы, отводя взгляд от запертых дверей, что вели в её покои. В глубине души хотелось получить десяток ударов фалакой. Но не судьба. Как, наверное, забавно это выглядит со стороны. Тот, кто когда-то обвинял Хюррем в колдовстве и приворотах, теперь не в силах противостоять настоящей колдунье. Нет, конечно же, никакой магии (очень жаль, в самом деле, ведь с ведьминским даром мне бы, наверное, проще жилось), но ведь и султан передо мной превращался в кисель. И это был правитель османов, хах. Несмотря на мои знания истории того времени, а именно, что Сулейман не был фанатом развлечений с женщинами, сознание почему-то создало его не похожим ни на рыбу, ни на мясо. Утрирую. Отмерев, я прошествовала дальше, мурлыча под нос привычный уже мотив. – Госпожа, что прикажете делать с вашими записями? - тихо поинтересовался Сюмбюль, когда мы уже достаточно отдалились от главного зала и очутились в узком коридоре, в котором нас уже наверняка не могли услышать. Я пожала плечами. Никогда не боялась оставлять свой дневник на видном месте. В конце концов, где найдётся тот умник, который переведёт на турецкий язык русский текст, написанный английскими буквами? И даже если и найдётся, начнёт ли он свой перевод с середины второй страницы, где и начинается осмысленный текст, а не набор букв? Конечно, явно не в этом дворце, и не в этом веке. В некоторых вопросах я была довольно щепетильна. Мне хотелось бы, чтобы вся боль, перенесённая мной за несколько бесконечно долгих лет, осталась только моей. В конце концов, если я решила умереть, "жить" мне нельзя, даже в дневниковых записях. Когда я остановилась в центре покоев падишаха, двери за моей спиной давно были закрыты. Удивительным образом я поняла - там, в коридоре, никого не осталось. Он распустил даже охрану. Он в очередной раз попрал традиции страны, которой правил. И снова из-за меня. Сулейман ужасно боялся, что мужчины, хоть краем уха услышавшие мой голос, непременно выкрадут меня. Есть у них что-то между ног или нет, они все опасны. Он был прав - евнух ты или нет, моё пение цепляло всех без разбора. Вот только не за плотское, а за душевное - и тут он ошибался. Я не понимала только одного - за что "зацепилось" в тот злополучный день моё пение в нём? Стоящий передо мной мужчина - кусок мрамора. У него не может быть ни души, ни сердца. – Повелитель, - в моём голосе не было ни намёка на интерес. Ночь четверга? За один только этот день Махидевран и Хюррем отдали бы всё самое ценное, что у них есть. Всё поставили на кон, лишь бы их любили. Я - нет. Эта "любовь" на грани одержимости душила меня. А когда он нежно называл меня "птичкой" я чувствовала тошноту - железные прутья моей клетки в этот момент заметно давили на крылья. Правда... – Госпожа моего сердца, - султан, столь мягко улыбающийся - большая редкость. И за улыбку эту, такую степенную и очаровательную, женщины гарема продали бы своих мать и отца, будь они живы. Похвастаться этим здесь, в гареме, могли не многие. – Я рад тебе, проходи. Усыпанный различными яствами стол не приковал к себе моего взгляда. Я продолжала неотрывно смотреть на него, улыбающегося, и постепенно его оскал потускнел. Он уже приоткрыл рот, желая что-то сказать, но я опередила его. – Я говорила вам. Если ещё раз позовëте в свои покои, лучше сразу убейте. Я не шутила, - фразы короткие, острые, колкие, словно умелые взмахи меча. – Deniz, - начал было он, и страдание отразилось на его лице - в моей фантазии чуть более безупречном, чем у сыгравшего его роль актёра. Я рассмеялась. – Раз уж и вы так и норовите назвать меня сиреной, так может лучше выкинете в мешке в Босфор? – Сезен, - исправился он, поспешно сокращая расстояние между нами. Подойти ближе первой? Не поднимать голову, пока не позволит? Поцеловать край платья? Какая чушь! Этот мужчина только что снова потоптался на заветах и традициях своих предков, и, можете поверить, от этого ему ничуть не стыдно. Приблизившись, он положил руки мне на плечи и внимательно вгляделся в глубину глаз, которые, уверена, были не живее, чем у давно выброшенной на берег рыбы. – Что с тобой? Ты всё продолжаешь говорить об этом, словно не знаешь других слов. Я растерян. Я не знаю, что мне сделать, чтобы осчастливить тебя. Что сделать, чтобы ты улыбнулась мне снова? Что беспокоит тебя? Ты знаешь, для меня нет ничего невозможного. Ради тебя я завоюю мир, а после сложу к твоим ногам. – Это меня и беспокоит, повелитель. Ваша судьба - стать великим падишахом рода Османов. Ваши потомки будут говорить о вас, как о потрясающем, единственном в своём роде правителе, а век вашего правления назовут Великолепным. И что вы говорите мне? Мир? Лучше подумайте о своём народе. Там, за стенами дворца, у вас есть всенародная любовь. Неужто вам не даёт покоя моя недоступность? Если дело в этом, я отдамся вам. В конце концов, это мой долг. Но, повелитель... Как мой долг - быть вашей рабой, так и ваш - заботиться о великом государстве Османов. И вы не должны жертвовать благом страны и пытаться попрать её традиции ради сиюминутного удовольствия. Это недостойно правителя. Это Вас недостойно. Взгляд его, поначалу рыскавший по моему лицу в поисках ответа, внезапно остановился. Глаза его остекленели и в мгновение ока покрылись инеем. – Разве я не даровал тебе свободу, Сезен? Разве не говорил, что ты свободна? Разве не предлагал стать моей законной женой?.. – Это всё, что вы уяснили из моих слов?! - в отчаянии воскликнула я, и моя маска всё же треснула, обнажив тоску и боль, таящиеся в уголках прищуренных глаз, в складках мимических морщин. – Я говорила о государстве и народе, а вы снова заговорили о приземленном! Моя жизнь ничего не стоит. Умри я сейчас, и ничего не изменится. Напротив, ваша жизнь - то, ради чего этот мир и существует! То, что я хочу сказать вам - прекратите нарушать ради меня все мыслимые и немыслимые границы. Раз я нужна вам - берите, не спрашивайте. А когда ваш интерес угаснет - выбросьте и забудьте. Прекратите рвать мне душу на части заверениями в любви, я никогда им не поверю. В Топкапы нет места другим чувствам, кроме долга и преданности. – Сезен... - Сулейман хватал воздух ртом, будто задыхался, а после... упал на колени и обнял меня за ноги, уперевшись лбом в мой живот. – Я умоляю тебя, останься со мной. Будь моей. Я с ума схожу... – И в этом весь ужас и заключается, - тяжело выдохнула я себе под нос на родном русском. Падишах вздрогнул и вскинул на меня свои льдисто-голубые глаза, в глубине которых затаилось тревожное ожидание. Я с трудом успокоила бешеное сердцебиение. Каждый раз как в первый. Сколько бы ни убеждала себя, что всё игра воображения, всё нереальное, пустое, а сердце колотится по-настоящему. – Хотите, я спою вам песню? - спросила уже так, чтобы мужчина понял. Поднявшись, он кивнул мне с опаской, словно ожидая, что я ударю его за любое произнесённое слово. Я взяла его за руку и потянула на балкон, затягивая мелодию. Можно терять столько вещей, Только прошу - себя не потеряй (теряй) ... Можно искать столько людей, Только прошу - себя не потеряй (теряй) ... Он шёл следом, словно завороженный. И слушал, щурясь - словно что-то понимал. Ты заблудился, Сулейман. Я сбила тебя с истинного пути. Не ведая силы своего влияния, растоптала весь сюжет к чертям. Захотела хотя бы в третьей жизни умереть спокойной и сытой. Не вышло. Но ничего. Мы всё закончим сегодня. А завтра, пять лет назад, начнём заново. Я всё начала, я закончу. Тебе не нужно будет больше страдать. Закончится и любовь на грани одержимости, и тревожные сны. Не нужно будет больше никогда стоять перед женщиной на коленях и умолять о любви. В конце концов, ты не такой. Я испортила тебя, сломала. Случайно, да, но разве не дико это - "случайно" ломать человека, пусть и ненастоящего? Вероятно, я ещё тогда, в первую попытку, сошла с ума. Потеряла цвета, спасалась только пением. А потом - любовью. К придуманному персонажу. И это не та влюблённость, что возникает у читателя или зрителя к герою. Как бы всё было просто, будь я способна воспринимать окружающих, как бездушных НПС. Но я не могла, не могу, и не смогу, вполне возможно. Это ужасно. – Сулейман, - я остановилась на балконе. За спиной открывался волшебный вид на ночной Стамбул. Константинополь - великолепный город. И пейзажи здесь замечательные. Когда я впервые увидела отсюда море в свете Луны, по моим щекам поползли слезы. Сейчас мне тоже впору было реветь - но третье правило. – Очнись, Сулейман. Я околдовала тебя. И все это знают, один ты пытаешься отрицать. Во дворце не найдётся человека, что не желал бы мне мучительной смерти. Девушки в гареме, который ты грозился распустить, твоя матушка, которой поставил ультиматум, даруя мне свободу и предлагая замужество, Махидевран, Хюррем, Хатидже, Ибрагим... Все они этой ночью затаив дыхание ждут, когда мой труп вынесут из твоих покоев. Но ты ведь не сделаешь этого. Он смотрел на меня так, словно каждое слово пронзало его сердце, причиняя немыслимую боль, и молчал, не находил, что ответить. Конечно, султан знал, что обо мне говорят во дворце и за его пределами. Называли ведьмой, колдуньей, сиреной. Выбросить меня в мешке в Босфор - это самое безобидное, о чем мечтали все люди вокруг. Но Султан молчал. Молча рубил головы излишне смелым пашам. Молча выдворял хоть в чём-то неугодивших ему наложниц, готовясь всерьёз распустить гарем. Я словно мозги ему промыла, хотя ничего подобного не хотела. Шутка ли - а почти смирилась, что буду "любимой девятой женой". Но он обезумел. Как обезумела после нескольких лет общения со мной Хюррем в самой первой жизни. Как сошёл с ума Ибрагим - во второй. Я была чумой для этого дворца. – Сезен, - произнёс он так тихо, что я не услышала даже - прочитала по губам. – Я умоляю тебя... Я покачала головой. Нет, мою уверенность ты не подорвешь. Всё решено. Пара секунд боли, и твоя агония завершится. Вернёмся на пять лет назад и начнём сначала. Я спасу тебя и этот осыпающийся в очередной раз прямо в ладонях мир. Сжав в ладонях его лицо, я прошептала ему в губы, глядя в глаза: – Я помогу тебе. Избавлю от морока. Глаза Сулеймана, расширенные от ужаса - последнее, что я видела в своей третьей жизни. Такая прекрасная смерть. Наверное, всё потому, что я люблю его. И это ужасно.

Это долгая история, дорогая моя подруга. Настолько долгая, что я будто уже несколько веков живу в этом дворце. А потому предлагаю тебе выслушать меня со всем пониманием. Не осуждай меня. И никого не осуждай. Уж что я чётко уяснила за десяток бесконечно долгих лет в гареме - никого нельзя осудить за совершённое им зло или добро. Поступки человеческие всегда имеют серый цвет. Кристально чистых или беспросветно грязных людей не существует. Иногда я с ужасом думаю, что этот мир - наше чистилище. Почему с ужасом? Потому что не представляю, что дальше. В этой истории всё ещё не поставлена точка. Какая жалость.