Сирена

– Сезен-хатун! Сезен! - Сюмбюль ворвался в мою четвёртую попытку с уже знакомым криком. Это то немногое, что не менялось из раза в раз. Я даже нежно любила этот момент. Вот она я - tabula rasa. Чистая доска. – Слушаю, Сюмбюль-ага. В первый раз, услышав это, я, признаться, и не поняла, что обращаются ко мне. Ещё бы - ложилась спать у себя в квартире после субботней тусовки с подругой, а очнулась в Топкапы. Ни языка не знала, ни имени "своего" - ничего. На второй раз была мудрее, хотя и растерялась слегка. Не думала, что после смерти "откатит". На третий раз вернулась, не без сомнений конечно, - а ну как был всего один второй шанс? - но как к себе домой. Что уж говорить о четвёртом забеге? Я здесь как рыба в воде уже. – Чего витаешь в облаках? Работы нет? Найти? - цыкнул евнух, сощурив глубокие карие глаза. Меньше часа назад он кланялся мне и лил по мне слезы, а теперь выделывается. Что ж... Я привыкла. – Я как раз шла к Нигяр-калфе, Сюмбюль-ага, доложить, что мы закончили с уборкой зала, - изображая покорность, я даже глаза в пол опустила - лишь бы не придрался к чему-нибудь ещё, после проблем не оберешься. А мне в этой жизни проблемы не нужны, хватило и трёх предыдущих. Я уже решила, что буду делать теперь. В первой жизни я умерла, будучи служанкой Хюррем - рыжеволосая бестия безо всякой жалости пустила меня в расход, как только её покушение на Махидевран провалилось. Вложила мне в руки окровавленный кинжал - свой - и вызвала стражу. – Сослужи мне напоследок добрую службу, Сезен, - сказала она, честными голубыми глазами глядя мне прямо в лицо, без стеснения. Словно это я предложила убить жену султана, словно это я взяла нож и пошла в покои матери первенца падишаха, словно это я вонзила лезвие ей в живот. Махидевран выжила. Однако в себя не пришла, и свалить это покушение можно было на кого угодно. Я видела в глазах славянской наложницы безумие. И прекрасно знала, что виновата в её сумасшествии сама. Но не могла искупить вину так просто - это ничего не решило бы. Хюррем была словно та бешеная собака - испробовав человеческой крови всего раз, она никогда больше не остановилась бы. В конце концов, это она, а не я, не дрогнув проткнула соперницу ножом. Но отвечать за это буду я. – И какой же был мотив? - мёртвым голосом спросила я, понимая, что уже не оправдаюсь. Даже если скажу, что невиновна, меня всё равно казнят, а Хюррем будет наслаждаться жизнью. Меня переполнял гнев. Почему я? Почему не одна из безликих гаремных девушек, у которой и имени не было? Я же... Разве не я, раз уж попала сюда, должна исполнять главную роль? Почему такая глупая, бессмысленная смерть? Разве это не противоречит логике? В тот момент ярость, бурлящая в крови, не позволила мне мыслить здраво. – Ревность, - медленно произнесла супруга султана. – Скажешь, что обезумела от любви к падишаху. – Ревность, - на автомате кивнула я. В голове творилась неразбериха. Ревности во мне было ни на грамм. Султан мне не нравился никогда. Если говорить о типаже мужчины, мне был ближе образ Мехмеда, и на моменте его смерти в сериале я выла белугой. В этой жизни я планировала спасти его, хотела каким-то образом помочь. Но не судьба. Я, уже держащая клинок в руках, полоснула им по горлу своей госпожи. В то время у Александры было уже трое детей, и хотя мне было больно оставлять их без матери, ничто, кроме смерти этой женщины, не могло умалить мой гнев. Я не Гюльнихаль, прощать не стану. Взять вину на себя? Нет уж, лучше пусть рубят голову за дело. Вошедшие в покои стражники даже опешили поначалу. Ещё бы - посреди бела дня, в собственных покоях, собственной служанкой убита женщина падишаха. А убийца и не думает скрываться - у меня не было сил на сопротивление, всё ушло на один точный удар ножом. Мне всегда казалось, что даже в выдуманном мире тяжело будет убить человека. Человека, который дышит, говорит, моргает, улыбается... Но это оказалось просто. И застывший взгляд Хюррем, лежащей на ковре в центре комнаты, меня ничуть не напугал. Вы наверняка не раз видели в фильмах, как тяжело люди, в особенности женщины, переживают свой первый опыт убийства - их тошнит, у них не прекращается истерика. Мне же было плевать. Напротив, я была удовлетворена. Отомщена за предательство. Предательство человека, с которым могла поговорить на родном языке. С которым смеялась и плакала. С которым делила печали и радости. Пережила ссылку, отравления, покушения... Пережила всё, кроме её предательства. Она не в живот Махидевран нож воткнула, нет. Она воткнула его в мою спину. За что? Чем я это заслужила? Неужели... Нет, в тот момент мне и в голову не пришло, что Хюррем ревнует - султан, навещая детей и госпожу, частенько поглядывал на меня, мрачно стоящую в углу с опущенной головой. Спрашивал, как зовут, откуда родом. Тогда я даже внимания не обратила - в султанские покои меня не подряжали, прислуживать ему не заставляли, значит, просто праздно интересовался личностью служанки, приближенной к его детям и супруге. Я постоянно говорила Хюррем: знай себе цену, ты не животное на привязи, ты человек. Между рабами и династией нет никакой разницы - внутри все мы одинаковы, после смерти станем идентичным набором костей. Говорила, если хочешь выжить, хочешь уберечь детей - учись, развивайся. Научись думать, научись хладнокровию. Убийство - слишком рисковано. Пользуйся слабостями, ищи уязвимые места. Пусть грех на душу берёт кто-то другой - тот же султан, например. А тебе, Хюррем, пачкать руки ни к чему. Кажется, мои слова были неубедительны. Будь у меня чуть больше воли и сил, я и себя бы убила. Первая жизнь казалась мне такой... реальной. Правила появились не сразу. Критическое мышление проснулось постепенно. В общем, я бросила нож себе под ноги - не суетливо, с некой ленцой. Султан... В тот день я впервые видела его так близко. Он пришёл посмотреть в глаза убийце своей любимой, матери своих детей. А я... – Очень жаль, султан. Ваши глаза выглядят такими ясными, хотя вы самый большой в мире слепец. Не заметили, как превратили любимую женщину в убийцу, - сказала я, глядя на него. Он что-то рявкнул - я была не в состоянии понять, что. Знала, что его вина весьма опосредована, и моего греха здесь больше, но ничего не могла с собой поделать, мне хотелось ужалить его побольнее. Заставить чувствовать себя виновным в смерти любимой. – Это Хюррем Махидевран-султан пыталась убить. А после, придя в себя и поняв, что не вышло, а улик осталось не мало, вручила мне нож. Первое, о чем я подумала - она уже обезумела. Её ничто не спасло бы. Хотя, нет, - тут я улыбнулась. – Вы бы её, наверное, спасли. Да, даже если бы я пришла с повинной и рассказала бы вам, что она сделала... Всё равно была бы мертва. А Хюррем - жива. Было бы глупо с моей стороны верить в вашу справедливость. Он снова что-то прокричал мне - но я словно оглохла. Отгородилась от мира, чтобы перед смертью не сойти с ума. Перестала анализировать. А после - быстрый суд (скорее уж судилище) и плаха. Неприятная смерть. Болезненная. Вторая жизнь была не в пример лучше и дольше - я даже почти пережила валиде-султан. Умерла чуть раньше, снова став разменной монетой в играх госпожей, но уже будучи ункяр-калфой. Каюсь, нашла точки давления на Махидевран раньше, чем это вышло у Нигяр. Зато меня майской розе султана шантажировать было нечем. Во второй жизни я ни с кем не сближалась, понемногу осознавая, что люди здесь - просто говорящие картонки со своим прописанным кодом. Я ничего не контролировала, даже если это и была моя фантазия. Держалась подальше от Хюррем - картонки картонками, а ощущения от топора, отсекающего голову, всё ещё были живы - но ближе к Ибрагиму. Так вышло, что я помогала ему с расследованиями гаремных дел. Мы много говорили с ним - кажется, хранитель султанских покоев находил меня интересной собеседницей. Зная о его судьбе, я даже пыталась отговорить его от брака с Хатидже-султан. Однажды он спросил меня: – Сезен-хатун, неужели ты никогда не хотела стать фавориткой повелителя? Ты так молода, так умна. Ты стала бы прекрасной матерью для его детей. Он говорил это, зная, что калфа не может пройти по золотому пути. – Ибрагим-паша, - я обращалась к нему так без сарказма, и он улыбался, чувствуя мою искренность. – Я наверняка стала бы прекрасной матерью, это верно. Но кому, как не вам, знать, что в любых отношениях с членами династии мы с вами останемся людьми второго сорта? Даже если Земля перевернётся, мы останемся рабами, невольниками, чужестранцами, принявшими исламскую веру. Мы никогда не станем им равными. И настанет момент, когда они признают это и озвучат вслух то, что терзает нас годами. Мы - никто, они - правители половины мира. Дружба и любовь этого не отменит. Хотя для меня это и неважно. Я считаю, что все люди от рождения и до самой смерти равны. Но то - я, а повелитель - другое дело. Не существует человека, что сломал бы многовековые традиции и устоявшееся мировоззрение. Ибрагим всё равно женился на Хатидже - вероятно, любовь была действительно сильна. Правда, в этой жизни он умер даже раньше задуманного. Видимо, идея равенства, которую я укоренила в его голове, убила его рациональность, а после и его самого. Обвиненный в государственной измене, он был казнён повелителем. А я, в возрасте двадцати восьми лет, была убита неизвестным во время купания в хамаме. Глупее смерть быть не может. Во время третьей попытки я попалась на глаза султану, когда он приходил с визитом к валиде-султан. Я пела, в одиночку убираясь в покоях госпожи, куда меня недавно назначили служанкой за усердную работу и молчаливость. Глупо получилось - как в сериале - даже глупее, чем когда Хюррем Сулейману в руки упала. Как я могла не услышать, что двери открылись и кто-то вошёл? Пение меня всегда уносило в далёкие дали. А в этой жизни и вовсе было спасением от депрессивных мыслей. Так скажем прямо Богиня Гроз явилась и потребовала сердце Океана Но сердце Океана у другой Отвергнутая морем — её горе, её слёзы, её боль, её воля и любовь И всяко нам известно Как безумие свойственно всем богам, прикоснувшимся к любви Но это ли их есть вина? Любовь божественному противоестественна А ты по-настоящему сама Любила ли как боги, нисходящие с ума? Но в этом ли их есть вина? Любовь всему божественному противоестественна... – У тебя волшебный голос, хатун, - заявил мужской голос за спиной. Я узнала его, хотя в последний раз - в конце первой жизни - и слышала не голос даже, а крик, похожий на хрип умирающего животного. Я резко обернулась и упала на колени, внутренне себя проклиная - можно было просто поклониться, но тело словно прибило к земле. – Поднимись, - он сказал это так, как никто здесь не мог - властно, но в то же время словно оставляя мне право выбора. Я суетливо вскочила на ноги и опустила голову. – Как твоё имя? – Сезен, мой повелитель. – Сезен, - произнёс он. В голосе послышалась улыбка. – Тебе подходит. Кто дал имя? – Сюмбюль-ага, повелитель, - без зазрения совести солгала я. За столько лет никто не интересовался такими мелочами. Я - не исключение. Когда попала в это тело, его уже назвали, моего мнения никто не спрашивал. – Наверняка своим пением ты услаждаешь слух моей валиде, почему же я ни разу не слышал его на праздниках? – Простите меня, повелитель, однако ни Валиде, ни кто-то другой, не знают, что я пою. – Почему же? - нахмурился султан, явно подозревая меня в чём-то. – Моё пение не настолько хорошо, чтобы причислять его к своим талантам, - слукавила я. Если бы кто-то из этих завистливых бестий услышал мой голос, точно отрезали бы язык. Пришлось бы начинать всё заново, а это слишком муторно, надоело. – На праздниках я, как и многие другие девушки, танцую. У меня неплохо получается, - последняя фраза прозвучала, как оправдание, и султан рассмеялся. – Я хочу услышать, - произнёс он, как-то по-особенному глядя на меня. А после ушёл, не оглядываясь. Я с трудом вернулась к уборке, выбросив мысли о падишахе из головы. А вечером попала к нему в покои в первый раз. Я тряхнула головой, выбравшись из воспоминаний. Нет, я решила, в этот раз - никакого пения. Оно дурно влияет на людей. А ещё - ни слова о свободе, равенстве и братстве. Дискуссии на тему демократизации общества свели Ибрагима в могилу. А он и без меня с этим прекрасно справится. Моя цель на этот раз - спокойно выйти замуж за какого-нибудь мелкого чиновника. Валиде-султан с удовольствием выдаст меня за хорошего человека. Любой мужчина почтёт за честь взять в жены здоровую образованную девушку из султанского гарема. И никаких больше сюрпризов!